Надин Бисмют Без измены нет интриги Надин Бисмют Без измены нет интриги Моим родителям, Тате, Изе и Ж. Ф




НазваниеНадин Бисмют Без измены нет интриги Надин Бисмют Без измены нет интриги Моим родителям, Тате, Изе и Ж. Ф
страница1/8
Дата публикации05.10.2014
Размер1.69 Mb.
ТипДокументы
shkolnie.ru > Психология > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8
Надин Бисмют

Без измены нет интриги

Надин Бисмют

Без измены нет интриги
Моим родителям, Тате, Изе и Ж. Ф.

И спасибо Ивону Ривару


Останется тайным
Когда я увидела месье Сегена окоченевшим в гробу, первое, что подумала: «Господи, помилуй!» Но только на секундочку. Другие были заботы: поскорее нацепить темные очки, поглубже натянуть синий берет. Да еще было так жарко, а я вся издергалась, воображая, как того и гляди неизвестно откуда вдруг возникнет какой нибудь сослуживец месье Сегена, подойдет ко мне и окликнет: «А вы то что здесь делаете, мадам?» Чтобы успокоиться, я твердила про себя, как заклинание, что вчера перекрасилась из блондинки в жгучую брюнетку и узнать меня трудно. Но все равно мурашки бегали по всему телу. Может, от вида покойника. Смерть месье Сегена, мягко говоря, не украсила: лицо восковое, кожа дряблая какая то, морщинистая. Я все уговаривала себя, что он все таки был красивым и соблазнительным мужчиной, но у меня ничего не получалось, это было выше моих сил. Инфаркт вместе с жизнью унес весь его шарм. Я положила свой букет среди других у гроба и отошла, чтобы где нибудь присесть.

Вот тут то и вошла его жена. Я ее сразу узнала. На ней было темно синее платье в белый горошек, на плечи наброшена красная шаль. Когда она проходила мимо меня, я почувствовала тонкий аромат дорогих духов. У гроба она достала из сумки носовой платочек. Потом стояла, гладила лицо месье Сегена и что то ему шептала – слов я не разобрала. Я смотрела, как снуют над гробом ее худые руки, и думала, что мне грех жаловаться: из нас двоих, пожалуй, ей сейчас было куда тяжелей.
В тот вечер, помню, разыгралась настоящая метель. Тридцать третий этаж опустел – был седьмой час. Поэтому, войдя в кабинет месье Сегена, я удивилась, застав его там сидящим за компьютером. Я попросила его подвинуться, мне надо было вытряхнуть мусор из корзины. Ну вот, и когда я за ней наклонилась, из кармана моего рабочего халата вывалилась книжка. А он ее поднял и прочел вслух название:

– «Останется тайным» – громко так и прыснул со смеху.

Потом он с любопытством взглянул на обложку, где в обрамлении из розовых и желтых цветов был изображен мужчина, нежно обнимающий женщину с полузакрытыми глазами.

– Это наверняка история о бедной девушке, влюбившейся в богатого старика, который в конце оценил ее и тоже полюбил? – спросил месье Сеген, потешаясь от души.

– Не совсем, – пробормотала я, глядя в пол.

Вообще то эта книга – мне оставалось тогда до конца лишь несколько страниц – была про женщину, которая влюбилась в своего психолога. Ну и он тоже перед ней не устоял, но их роман должен был для всех оставаться тайной, потому что психологу нельзя вступать в связь с пациенткой, и это добавляло пикантности их отношениям. Хорошая книга.

Месье Сеген внимательно так на меня посмотрел, обвел взглядом с головы до ног. «А знаете, – говорит, – моя сестра читает такого рода книжки с пятнадцати лет. И, между прочим, до сих пор старая дева, а ей уж сорок три стукнуло! Ручаюсь, что и вы до того же дочитались!» И опять засмеялся. Я нахмурилась, вырвала у него книгу и яростно толкнула свою помойку на колесиках к выходу, и дверью за собой от души хлопнула. Разозлилась я на него страшно: что я старая дева, мне в общем то плевать, но меня бесит, когда мне так глупо об этом напоминают.

Через час, когда я оттирала зеркало в женском туалете тридцать третьего этажа, в дверь вдруг заглянул месье Сеген. Не соглашусь ли я, спрашивает, поужинать с ним, он заказал цыпленка из «Бургер Квин». Он очень сожалеет, что обидел меня, и хочет извиниться за свою бестактность.

В тот вечер это и произошло в первый раз. У него в кабинете, на его столе. Желтые коробки свалились на пол, коричневый соус растекся по синему ковру. Хорошо еще, моющие средства были под рукой. А прямо у меня перед глазами, на книжной полке, стояла фотография его жены. Это меня немного смущало. Потом, когда месье Сеген стал все чаще задерживаться на работе, я спросила, не боится ли он, что в один прекрасный вечер его жена заявится сюда и застукает нас. Месье Сеген покачал головой и серьезно ответил, что нам это не грозит: «Югетта не переносит лифтов, у нее клаустрофобия, а пешком на тридцать третий этаж она точно не пойдет». Больше мы о ней никогда не говорили. Собственно, если вспомнить, мы вообще мало с ним говорили.
Его жена отвернулась, моргая заплаканными глазами, и пошла назад по проходу. Она прошла так близко от меня, что кончик ее красной шали задел мое плечо. Она взглянула на меня и еле слышно прошептала: «Извините». В эту минуту я сама готова была попросить у нее прощения. Но она бы не поняла, да и в чем я, в конце концов, перед ней виновата? Я никогда не пыталась отбить у нее мужа и вообще не желала ей зла. Я улыбнулась ей, и она пошла дальше.

Я дождалась, пока она отойдет в дальний конец зала, и подумала, что надо бы и мне подойти, посмотреть на месье Сегена в последний раз – и все, ухожу. Мне было не по себе оттого, что она так близко; я все время вспоминала фотографию в книжном шкафу.
Однажды месье Сеген сказал мне: «Съездим куда нибудь хоть разок вдвоем». А я ответила, что ничего не выйдет. «Так не бывает… Мы же не в любовном романе». Больше он ничего мне не обещал, никогда. В прошлом году на мой день рождения мне доставили от него огромный букет. Я таких больших в жизни не видела. С запиской: «Дорогая Элиза, хоть мы и не в любовном романе, все же с днем рождения». Ох, месье Сеген. Наверно, мне будет его не хватать.
Я тихонько выскользнула из ритуального зала и перед тем, как уйти, забежала в туалет. Запираясь в первой кабинке, я услышала шаги: кто то занял соседнюю. Я увидела край темно синего в белый горошек платья, и сердце у меня заколотилось как бешеное. Писать вдруг расхотелось. Я вышла из кабинки. Мне бы лучше бежать отсюда, да побыстрее, на всех парах до автобусной остановки, но я так растерялась, что вместо этого открыла кран и стала зачем то мыть руки.

Мадам Сеген вышла из своей кабинки, когда я сушила их под электросушкой. Она тоже вымыла руки и подошла к сушке, даже не взглянув на меня. Мои руки были еще мокрыми, но я уступила ей место, как будто она имела больше прав, чем я, высушить руки как следует. Она улыбнулась мне и, по моему, удивилась, только сейчас меня заметив. А я в эту минуту, сама не знаю почему, почувствовала к ней уважение. И эта фраза вырвалась у меня сама собой, совершенно непроизвольно:

– Примите мои соболезнования, мадам Сеген.

В этот момент смолкло гудение сушилки, и мадам Сеген отошла к зеркалу. Она посмотрела на мое отражение – я стояла за ее спиной – и сказала:

– Спасибо, вы очень любезны, мадам… мадам… Простите, не помню…

У меня аж челюсть отвисла. Заметив в зеркале, что в темных очках выгляжу полной дурой, я их сняла. Наши взгляды встретились, и я брякнула: «Мадам Сен Жан». Сен Жан! Это первое, что пришло мне в голову. Вообще то это была девичья фамилия моей матери. Мадам Сеген стала причесываться. А я рассматривала ее. Как будто приросла к месту, не могла уйти и все. Я думала о том, что она, оказывается, красивая, и никак не могла понять, зачем понадобилось месье Сегену заводить любовницу, если у него такая милая жена.

– Не припомню, чтобы мы встречались… Вы знали моего мужа?

На этот раз я уж было решила, что настал мой конец и сейчас я отправлюсь прямехонько в рай к месье Сегену. Не могла же я сказать мадам Сеген, что убираюсь на том этаже офисного здания, где находится кабинет ее мужа. Уборщица не приходит проститься с покойником, которого знала лишь постольку, поскольку каждый вечер вытряхивала бумажки из его мусорной корзины и раз в неделю вытирала пыль с его стола. Я хотела было представиться коллегой по работе, но вовремя прикусила язык: его жена наверняка давно перезнакомилась со всеми его сослуживцами, на корпоративных вечеринках или мало ли где еще. Мадам Сеген смотрела на меня. Она приподняла подбородок и чуть наклонила голову вправо. Я почувствовала, как она жадно ловит еще не произнесенные слова, и только сильней занервничала. В голове мелькали всевозможные профессии: дантист, оптометрист, педикюрша, массажистка… Но кто поручится, что мадам Сеген не пользуется услугами тех же специалистов, что и ее муж? И все таки, лихорадочно перебирая в уме все эти профессии, я нашла именно то, что могла сказать без малейшего риска.

– Да, мы с вами не встречались. Видите ли, я была психологом вашего мужа.

Произнеся эти слова, я ощутила неимоверное облегчение. Внутри отпустило. Психолог – что такого, обычное дело, это только в моих любимых книгах у психологов и их пациентов бывают бурные романы. Мадам Сеген не подумает ничего плохого, а я смогу спать спокойно, полностью уверенная в том, что эта женщина так никогда и не узнает, чем занимался ее муж, когда задерживался на работе. Что она не будет страдать. В эту минуту я поклялась себе никогда больше не встречаться с женатыми мужчинами, никогда в жизни. Месье Сеген был первым, он же будет и последним. В конце концов, это нехорошо.

Я уж переводила дух, как вдруг увидела, что лицо мадам Сеген залилось краской. Она покачнулась и ухватилась за край раковины, чтобы не упасть. И жалостливо так запричитала, что нет, это невозможно, чтоб муж ей никогда и словом не обмолвился, что ходит к психологу, она не могла прожить с человеком двадцать лет и не знать, что ему было так плохо, что он нуждался в помощи специалиста. Она громко сглатывала слюну.

– Это ужасно, почему же он мне никогда не говорил? Скажите, доктор, что с ним было, это мой муж, я имею право знать… Расскажите мне, о чем он с вами говорил? Почему обратился к психологу? Он был несчастлив? Господи, он что, не любил меня? Скажите же…

Мадам Сеген шагнула ко мне, схватила за руки и крепко их стиснула, умоляя меня открыть ей все, что я знала про ее мужа. Я не дрогнула. Спокойным, уверенным голосом сказала как нечто само собой разумеющееся:

– Увы, мадам, это невозможно. Мне очень жаль, но это профессиональная тайна.

Ее глаза набухли слезами, и я с трудом удержалась, чтобы не заплакать вместе с ней. Точно малое дитя, она уткнулась в мое плечо и горько разрыдалась. Я погладила ее по волосам; они были мягкие, как шелк.
Райский сад
Мне восемнадцать лет, и зовут меня Йус. Имечко, конечно, чудное, но я не виновата, так мама назвала. Она однажды, когда была мною беременна, играла в такую игру – «скраббл» называется, и к концу партии у нее остались три буковки, которые некуда было пристроить. Ну вот, моя мамуля погладила свое пузо и тут вдруг подумала обо мне – в первый и последний раз в жизни, это точно. Помню, когда я была маленькой, то ходила в школу, и там все ребята смеялись над моим именем. Я приходила домой, ревела и спрашивала маму: зачем ты меня так назвала? А она отвечала, что всегда была в душе поэтом и что это очень поэтичное имя, а если оно мне не нравится, то я смогу его сменить, когда вырасту. Когда мне исполнилось восемнадцать, я в тот же день позвонила в правительственную службу, которая ведает именами, – номер мне дали в справочной по 411. Там сказали: чтобы сменить имя, нужно свидетельство о рождении. Я им говорю: у меня его нет, а может, и есть, только я без понятия, где оно.

А они мне: спросите у матери, оно должно быть у нее, а может, у отца, вы поинтересуйтесь. «Нет у меня матери, померла, чтоб ей пусто было, и пошли вы все на хер!» – так я им прямо и сказала, шваркнула трубку и больше туда не звонила.

Вообще то это неправда, мать у меня жива. Но ее все равно что нет. В дурдоме моя мамаша, и я ее там даже не навещаю, потому что в последний раз, когда мы вообще с ней разговаривали, она обозвала меня «потаскушкой». Мне было шестнадцать, и я после этого сбежала из дому. А когда спустя месяц сунулась обратно, консьержка то мне и сообщила, что у матушки моей поехала крыша, а отец слинял с концами и за квартиру за последний месяц не заплатил. Я ее спросила, могу ли я взять свои вещи, а она, сука такая, меня не пустила: мол, родители все забрали, когда съезжали. Так я ей и поверила: в дурдом мебель с собой не забирают, и, когда линяют с концами, она тоже ни к чему, а уж дочкины то шмотки и подавно, на кой черт они им сдались? И что б вы думали эта корова жирная мне ответила? Какая, говорит, ты им дочка, ты здесь никто и звать тебя никак, ни папаша, ни мамаша твои искать тебя и не думали, даже объявления в газету не давали, больно ты им нужна. Я ее послала от души, а она мне: «Все знают, как ты сиськами трясешь и мохнатку свою напоказ выставляешь, уж все, поди, видали тебя „У Зази“!» Ну тут я ей и влепила. «Я, – говорю, – у твоего мужа каждый вечер отсасываю, карга старая!» – Развернулась и деру оттуда.

В общем, имечко у меня аховое – только ленивый язык не почешет. Вот сегодня, к примеру, подавала я одному клиенту фирменный сэндвич, а он возьми да и спроси, как меня зовут. Я назвалась, он аж присвистнул сквозь зубы: «Хорошенькое имечко! С „сюс“1 рифмуется». Я выдала ему улыбочку, живу то ведь на одни чаевые. Работаю со среды по субботу, с одиннадцати до пяти в кабаке в восточной части города. Витрина темного стекла, а на ней вывеска: «Райский сад. Аппетитные официантки». Раньше, когда мне еще не исполнилось восемнадцати, я работала «У Зази», там вывески не было никакой, это заведение вроде как нелегальное. Меня потому туда и взяли, несовершеннолетнюю то. Там я разносила пиво в чем мать родила. В «Райском саду» на мне хоть трусики, красные, узенькие такие. Беда только в том, что они у меня одни, каждый вечер приходится стирать, да мягким мылом, не то полиняют, комочками покроются, в заношенных ведь не выйдешь. Это жена хозяина подсказала мне, как с ними лучше обращаться. Ее зовут Лин, я у нее хожу в любимицах, да и работу то здесь получила благодаря ей. Мне как только восемнадцать стукнуло – ну я еще звонила в это долбаное правительство, имя хотела сменить, – я на той же неделе пришла наниматься в «Райский сад» и сразу попала на Лин, она сидела за стойкой бара. Спросила меня: «А опыт у тебя есть?» Я ей говорю: работала «У Зази». А она мне: «Бедняжка!» Пожалела, значит. Отвела к себе в кабинет и велела раздеться. Убедилась, что ни целлюлита на ляжках нет, ни родимого пятна на животе, и вообще все на месте, и сказала, что я ей подхожу. «У нас, – говорит, – здесь все clean , все чисто, не то что „У Зази“. Никаких наркотиков, никакого секса с клиентами. Здесь место приличное». Это точно, трусики я могу не снимать, даже если клиент просит. И вообще, единственный, кто тут сам их с меня стягивает, когда захочет, – это хозяин наш. Вот только что, к примеру, Лин уехала за продуктами, а я как раз свою смену отработала. Когда одевалась в кабинете, он и вошел без стука. Пришлось опять раздеваться. Ну, легла я на старый кожаный диван, ноги врозь, куда денешься. Каждый раз, когда он на меня лезет, я думаю о Лин и мне совестно: так то я ей плачу за ее доброе ко мне отношение. Она ведь меня из всех девушек в «Саду» выделяет. Когда на работу приняла, дала мне трусики новенькие, в нераспечатанной упаковке, а девочки потом говорили, что им выдавали старые, от прежних официанток, даже нестираные. Еще в тот день Лин подарила мне крем депиляторий. «Чтоб ни единый волосок из под трусиков не торчал, – предупредила. – От таких вот мелочей у клиентов аппетит пропадает. Здесь у нас прежде всего ресторан». Ну в этом я иной раз сомневаюсь, особенно когда смена у меня заканчивается, как сегодня. Зато приработок хоть какой никакой. Хозяин предлагает на выбор: двадцать долларов или порошка. Беру деньгами, а то что то в последнее время, уж и не знаю почему, у меня чуть ли не каждый день носом идет кровь. Пошла я на той неделе в клинику, а там в регистратуре сказали, что у меня страховая медицинская карта просрочена, и дали телефон, куда позвонить, чтобы оформить новую. Позвонить то я позвонила, но там хитрый автоответчик стоит: задает вопросы, а ты нажимай на кнопки. Я повесила трубку, потому что уже три недели живу у Лолы, это подружка с работы, а у нее телефон старый, с диском. Я даже пожалела, что свалила от Бобби: когда жила у него, по крайней мере с продвинутой техникой проблем не было. Он ведь занимался краденым. Вот только месяц назад вдруг слетел с катушек, что то у него там не заладилось, черт его знает, а Лин какой резон убытки терпеть, она меня предупредила однажды утром, что не может с работы отпускать всякий раз, как я приду с подбитым глазом. Ну я и свалила от Бобби, потому что в «Саду», что ни говори, работенка хорошая, а мужиков я видала и похуже хозяина.

У Бобби я и прожила то всего полтора месяца, но иногда скучаю по нему и по Расти – это его собака, немецкая овчарка. Когда я приходила вечером с работы, Бобби редко бывал дома. Я устраивалась вместе с Расти перед большущим телевизором с дистанционным пультом в руке; каналов ловилось до фига, порой минут пятнадцать уходило только на то, чтобы все просмотреть. Теперь не то. Вот сегодня: пришла я, Лола у себя, в среду у нее свободный вечер. Не знаю, с кем она, но слышу – там вроде все на мази, ну вы понимаете. Я встала под душ, а трусики замочила в раковине. Потом застирала, да не абы как, а аккуратненько потерев их гигиенической салфеткой. Это тоже секрет фирмы. Повесила их сушиться на спинку стула в кухне и пошла в гостиную: моя то комната впритык к Лолиной, неохота мне было слушать, что там делается. Я включила телевизор. Здесь мало того что пульта нет, изволь вставать, так еще и ловится всего три канала. А не рябило только на одном, где шел хоккейный матч. Я села на старенький розовый диванчик и стала смотреть. На той неделе хозяин нам сказал: «Если вы, девочки, постараетесь и будете работать как следует, может, скоро к нам заглянут ребята из „Монреаль Канадианс“». У него, мол, там, в клубе, хорошие связи, только он не хочет, чтобы потом пришлось краснеть, если уж решится задействовать их для рекламы заведения.

В перерыве я прикурила «недобитый» косяк, валявшийся в пепельнице. Какой то хоккеист давал интервью. Комментатор никак не мог правильно выговорить его имя. Сам же смеялся, вроде как извиняясь, и выглядел полным мудаком. Хоккеист был то ли русский, то ли еще какой то, в том же духе. Бритый наголо и по французски говорил через пень колоду. Я подумала: если и вправду «Канадианс» когда нибудь придут в «Райский сад», вот этого обязательно буду обслуживать я. Имена у нас у обоих неудобопроизносимые, одно другого стоит, так что мы наверняка сразу друг дружку поймем. А уж у него то наверняка есть и большой телевизор с пультом, и телефон с кнопками, и джакузи, и еще тьма всяких штук, каких я и не видала. И потом, сдается мне, хоккеисты не мордуют своих девчонок. Они свое на льду получают, им хватает.

Когда начался второй период, Лола вышла из своей комнаты проводить мужика до входной двери. Он со мной поздоровался, я – ноль внимания, не хватало мне еще разговоры разговаривать со всеми старперами, которых она к себе водит, перебиваясь, видите ли, до зарплаты. Все равно я у Лолы вряд ли надолго задержусь: девчонка, жившая тут до меня, может, скоро вернется. Она уехала, думала, в Торонто жизнь лучше, – размечталась, ничего ей там не светит. Это Лола мне рассказала. Та девчонка, пока не уехала, тоже работала в «Саду»; когда она увольнялась, Лин на нее наорала: дура, мол, такого места, как «Сад», ты нигде не найдешь, ни в Торонто, ни в Нью Йорке, ни в самом Лос Анджелесе. И ведь Лин ее даже не удерживала, сама мне потом сказала – я у нее вроде доверенного лица, – что, если бы та не ушла, все равно бы пришлось ее из «Сада» попросить. «Ты видела, какую она задницу отрастила? Пятнадцать фунтов за месяц набрала, прикинь!» Лин я этого не сказала, но, если девчонку так враз разнесло, это к гадалке не ходи: кокаинчиком баловаться перестала.

Лола заперла дверь, вернулась и села на диванчик. Достала из кармана халата косяк, затянулась, дала мне. Мы смотрели телевизор и молчали. Когда пошла реклама, Лола повернулась ко мне: «Как ты думаешь, они действительно придут? Или хозяин гонит? Нет, в самом деле, может, и правда? Все таки „Сад“ – не худшая дыра в городе». Я пожала плечами. «Это точно, – говорю, – „Сад“ место приличное». Начался второй перерыв, мы заказали по телефону пиццу, и Лола пошла в душ. Весь третий период, когда показывали крупным планом хоккеистов на скамье, мы старались рассмотреть их лица, чтобы потом узнать, если они и вправду когда нибудь наведаются в «Сад». Тот, что с чудным именем, забил гол, и только тут до меня дошло, что он играет в команде противника. А кто выиграл, мы так и не узнали, потому что, когда до конца оставалось еще десять минут, Лолин телевизор взял и погас ни с того ни с сего. «Чтоб тебе пусто было!» – прошипела Лола и треснула по нему кулаком. Однако экран как был черным, так и остался, и я пошла на боковую. Минут через пять Лола завизжала в гостиной: «Йус, ты что, совсем обнаглела, тут было полкосяка в пепельнице!» Я притворилась, что сплю. Она еще пришла долбить ногой в мою дверь, а мне хоть бы хны, я и глазом не моргнула. Плевать мне на нее, все равно, я же говорила: я здесь надолго не задержусь.
  1   2   3   4   5   6   7   8

Похожие:

Надин Бисмют Без измены нет интриги Надин Бисмют Без измены нет интриги Моим родителям, Тате, Изе и Ж. Ф iconИнн 2323018390 огрн 1022303381033
Вся гордость мира от матерей. Без солнца не цветут цветы, без любви нет счастья, без женщины нет любви, без матери нет человека
Надин Бисмют Без измены нет интриги Надин Бисмют Без измены нет интриги Моим родителям, Тате, Изе и Ж. Ф iconВсероссийский интернет конкурс педагогического мастерства
Есть прекраснейшее существо, у которого мы всегда в долгу, это мать” (М. Горький); “Вся гордость мира от матерей. Без солнца не цветут...
Надин Бисмют Без измены нет интриги Надин Бисмют Без измены нет интриги Моим родителям, Тате, Изе и Ж. Ф iconСценарий концертной прогаммы «самая прекрасная из женщин- женщина с ребёнком на руках»
Ведущий Мама! Как ёмко, как прекрасно это слово! Максим Горький писал: «Без солнца не цветут цветы, без любви нет счастья, без женщины...
Надин Бисмют Без измены нет интриги Надин Бисмют Без измены нет интриги Моим родителям, Тате, Изе и Ж. Ф iconМку «Управление образования Администрации города Апатиты Мурманской области»
...
Надин Бисмют Без измены нет интриги Надин Бисмют Без измены нет интриги Моим родителям, Тате, Изе и Ж. Ф iconВ речкуновке есть дом, которого, по сути, нет. Парадокс?
В несуществующем доме вот уже десять лет живут люди: без адреса, без прописки, без документов, без прав. Девяносто восемь человек...
Надин Бисмют Без измены нет интриги Надин Бисмют Без измены нет интриги Моим родителям, Тате, Изе и Ж. Ф iconСатьям Надин. От луковицы к жемчужине

Надин Бисмют Без измены нет интриги Надин Бисмют Без измены нет интриги Моим родителям, Тате, Изе и Ж. Ф iconТема: Нет прав без обязанностей, нет обязанностей без прав.
Цель: способствовать формированию убеждённости в том, что «каждый человек имеет обязанности перед обществом, в котором только и возможно...
Надин Бисмют Без измены нет интриги Надин Бисмют Без измены нет интриги Моим родителям, Тате, Изе и Ж. Ф iconСоль Жизни (8 кл.)
Соль можно сравнить с воздухом о ней вспоминаешь только тогда, когда ее нет. Гомер называл ее "божественной", Кассиодор Флавий Магн...
Надин Бисмют Без измены нет интриги Надин Бисмют Без измены нет интриги Моим родителям, Тате, Изе и Ж. Ф iconДва дерева на пляже без снега
И здесь мне снова не повезло: снега нет. Хотел где-нибудь на пустынном пляже слепить Снеговика, по-братски выпить с ним, поговорить...
Надин Бисмют Без измены нет интриги Надин Бисмют Без измены нет интриги Моим родителям, Тате, Изе и Ж. Ф iconКнига Зоар говорит не о борьбе добра и зла, но об их единстве. Без...
Начинается там, где радость черпают из превосходства над другими. Иметь больше, чем другой, гордиться перед ним, повелевать, пренебрегать...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
shkolnie.ru
Главная страница