Дина Сабитова Три твоих имени М.: Издательство: Розовый жираф. 2012. Isbn 978-5-903497-91-1 Дочке Люше




НазваниеДина Сабитова Три твоих имени М.: Издательство: Розовый жираф. 2012. Isbn 978-5-903497-91-1 Дочке Люше
страница4/11
Дата публикации27.09.2013
Размер1.36 Mb.
ТипДокументы
shkolnie.ru > Математика > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Глава 12

Горе — не беда


Ритка старается учиться хорошо, но все равно нет-нет, да и появятся в ее тетради тройки. Дома казалось: все сделала отлично, без единой ошибки, а раздали проверенные тетради — и вот тут неправильно, и тут не так, и тут учительница зачеркнула красным. Губы у Ритки начинают дрожать, но в классе она не дает себе воли, только потом, зайдя к Муратовне, изливает ей свою душу.

— Реветь-то не с чего, — утешает ее Муратовна. — Не плачь, Ритка, это горе не беда!

— Да как же не беда, когда тройка, — еще больше огорчается Ритка: никто на всем свете ее не понимает.

— А вот так — не беда. И не дай бог тебе узнать настоящую беду.

Наверное, настоящая беда во много раз больше ее троек, но Ритке все равно грустно. Делает она работу над ошибками, переписывает все красивым почерком, и тогда немного отлегает у нее от сердца: все же удалось сделать жизнь чуть получше.

А однажды приходит настоящая беда.

Нет в деревне напасти страшнее пожара. В считанные минуты сгорает все, чем жили, чем счастливы были люди долгие годы. Огонь может перекинуться на соседние дома, вот почему все соседи сбегаются на пожар с ведрами, все помогают тушить: чужого добра жалко, и за свое страшно.

Май стоял необычайно жаркий, мальчишкам, которые обычно палили траву в оврагах, сто раз было говорено не трогать спичек и зажигалок.

Ритка не помнит, где была Гелька, когда потянуло откуда-то в доме запахом дыма. «Неужели в такую жару мамка решила печку растопить?» — удивилась Ритка: и без печи жара такая, что хочется таскать воду из колодца ведрами и лить себе на голову. Ритка в тот момент в одних трусиках валялась на родительской кровати и читала библиотечную книжку про Незнайку, из-за загородки ей было не видно, что делается в комнате и на кухне.

Дыма стало больше, потом еще больше, а потом хлопнула дверь и кто-то («Неужели это мамкин голос?» — подумала мельком Ритка) закричал всполошно — сначала на одной ноте: «А-А-А! А-А-А!», а потом: «Пожар! Горим!».

Ритка вскочила и кинулась в комнату. Там уже все заволокло дымом, но до двери было рукой подать, и Ритка выбежала в сенцы. Крик мамки раздавался откуда-то со двора, ему вторил тонкий Гелькин визг.

«Но надо же тушить! Нельзя бежать! Сгорит все!» — испугалась Ритка. Она заметалась по сенцам, схватила стоящее на лавке ведро с водой, отворила дверь, чтоб попытаться затушить огонь. Из комнаты выбились ей в лицо клубы серого дыма, там все было темно и не видно в дыму ни окон на противоположной стене, ни огня — просто одно клубящееся дымное ничто. Ритка вслепую плеснула ведро в дымную темноту, захлопнула дверь, закашлялась и уже хотела бежать, отбросив ведро, как вдруг ей стало очень жалко, что сгорит ее розовый портфель с пони, сгорит в нем бабушкина салфетка, сгорят тетрадки за второй класс, в которых она так красиво писала весь последний месяц.

«Я же знаю, где лежит портфель, — подумала Ритка, — задержу дыхание и найду его наощупь. И вытащу!» Она глотнула побольше воздуха, распахнула дверь и шагнула через порог в темноту. Портфель лежал прямо у порога, и она сразу нащупала его под ногами и подняла.

Но тут горький дымный жар охватил ее со всех сторон, она сделала еще два шага вслепую и в ту же минуту поняла, что не знает, куда идти, где печь, где кровать, где окна. Глаза защипало от дыма, она нечаянно вдохнула, понимая, что дышать этой горькой колючей темнотой нельзя, и последняя ее мысль была о том, что где-то здесь, совсем рядом была дверь, но почему-то руки хватают одну черную пустоту. И черная пустота навалилась на Ритку.

На крик Риткиной мамки сбежались соседи, толпа росла, все кричали, кто-то колотил в пожарный рельс, кто-то бежал с ведрами, выплескивая их в разбитые окна, откуда валил дым.

Прибежала из своего дома Вера Муратовна. Лицо ее было бледное, по щекам текли слезы, ноги не слушались старуху, и она грузно осела прямо в траву у дороги. Муратовна шептала молитву и крестилась. С плачем кинулась к ней в колени забытая всеми Гелька, к ней, а не к матери, которая визжала что-то неразборчиво и металась в толпе.

Кто-то начал плескать воду на стену соседнего дома, чтобы огонь не перекинулся дальше. Муратовна слепо озиралась вокруг: сперва она задохнулась от страха, представив, что загорится и ее дом, а потом глянула на чумазую ревущую Гельку и охнула:

— Ритка!

Муратовна попыталась встать, чтоб оглядеть толпу, но никак не могла подняться и только кричала:

— Ритка! Ритка!!

С земли ей было ничего не видно, но старуха понимала, что Ритки нигде нет.

В этот момент к ее голосу и разноголосому шуму толпы прибавился крик Риткиного татки.

Никто не понял, откуда в толпе появился Феличита: его не было в начале пожара, он был со стадом в лугах и прибежал на крики и стук рельса. Мать с ревом кинулась к нему, повисла у него на груди, но он дикими глазами озирал толпу и звал старшую дочку.

— Ай, сгорит, сгорит! — крикнул кто-то тонко.

Неожиданно для всех Феличита выхватил у ближайшего человека ведро, опрокинул его на себя и кинулся в избу. Из незахлопнутой двери повалил дым, толпа ахнула в один голос.

Мать метнулась было за ним, а потом завизжала и зарыдала, закричала что-то жалко и неразборчиво.

Никто не знал, сколько прошло времени, но вот в проеме двери появился Риткин татка с девочкой на руках, сделал несколько нетвердых шагов… Он упал бы, если бы не поддержали его руки односельчан, не перехватили из его рук дочку, не оттащили бы обоих подальше от огня.

Доносилась уже с дороги, что вела в райцентр, сирена: торопилась на помощь горящей Шече пожарная машина.

Ритка, которая крепко прижимала к груди портфель, закашлялась и открыла глаза. Тьма пропала. Ярко светило солнце.
Глава 13

После пожара


Дом сильно обгорел, но не сгорел совсем: пожарные успели потушить его. У Риткиного татки обгорели волосы и ресницы, он обжег себе плечо и спину. Но как ни уговаривали приехавшие врачи отправиться с ними в больницу лечить ожоги, он только отмахивался: дайте, мол, мази, и все само заживет.

На Ритке не было ни царапинки, она только надышалась дымом и у нее сильно болела голова.

Мамка, опомнившись, обнимала ее и плакала, рядом вилась перепуганная Гелька.

Ритка была счастлива, что спасла свой портфель.

Не многое уцелело в доме.

Когда перестали дымиться бревна и крыша, залитые водой, и уехали пожарные, мамка с соседками вошли в дом, собрали то, что могло пригодиться в хозяйстве. Жить пока можно было в сарайке, а уцелели кое-какая одежда, висевшая на гвоздях в сенцах, сундук (только он был почти пустой), две железные кровати (они закоптились, а подушки и одеяла на них прогорели во многих местах), чашки, ложки и тарелки… Стол сгорел, сгорели занавески и табуретки, и весь дом изнутри, даже там, где не было обгоревшего дерева, покрылся черной липкой копотью.

Мамка перестала плакать, она собирала вещи, вытаскивала их на двор, и лицо ее было непривычно собранным и серьезным. Ритка никогда ее такой не видела: это была какая-то новая, незнакомая мамка.

К вечеру кое-как устроились на временное житье в сарайке. Там было темно без окон, так что распахнули настежь дверь, завесив ее от комаров простыней. Соседи принесли подушки, матрасы, белье — кто что мог, электроплитку принесли, чтоб можно было вскипятить воду. Железные кровати мать оттерла, застелила постель.

Кто-то пригнал стадо, брошенное таткой в лугах. Снежка прошла на свое место под лабазом, не замечая горелых стен дома, привычно ткнулась мордой в лохань. Счастливая Снежка, ничего в ее жизни не изменилось.

Мать подоила ее и налила всем молока. А еды на ужин нанесли соседи: кто-то принес пирогов, кто-то полную кастрюлю супа.

Дети поели, и тут пришла Муратовна.

— Пусть сегодня дети у меня переночуют, что им тут, — предложила она.

Гелька было вскочила, но Ритке не хотелось оставлять татку и мамку одних.

А на следующее утро явился к ним главный директор.

Прошли они с таткой по сгоревшей избе, потом вернулись в сарайку, присели к столу. Мать чаю налила. С печеньем — и печенья вчера принесли соседи.

Ритка не очень поняла, о чем они говорили, поняла только, что главный директор поможет отстроить дом.

— Отстроим, вон ради малых ваших. А и то еще удивительно, как вы его раньше не спалили с пьянками-гулянками такими, — хмуро сказал главный директор.

Татка молчал, насупившись. А потом сказал:

— Николай Михайлович, нам деньги будут нужны. Дети вон остались в чем были, не побираться же нам идти… Корову сейчас мы продадим, а все-таки мало это. Ты бы вот что…

Ритка видела, что у татки есть какая-то мысль, но он не решается ее высказать.

Она подошла к нему и встала у плеча. Тронуть его за плечо Ритка боялась — там были перевязанные доктором ожоги, наверное, болело, потому что татка держал руку на весу и, когда его никто не видел, морщился.

— Николай Михайлович, — снова заговорил татка. — Я понимаю, что веры мне мало. А только зарплата у пастуха, сам знаешь, какая. Никакая, можно сказать. За кормежку да за копейку работаю — дают кому что не жалко. Я ведь инженер. Был когда-то. Возьми меня на работу. Хоть кем. Механиком возьми. Электриком.

Директор вздохнул. Посмотрел на Ритку почему-то. Потом уже на татку.

— Ладно, Феликс Иванович. Приходи завтра в контору, подумаем. С коровой погоди пока. Может, еще обойдется, выкрутитесь. Но только смотри, если что…

Татка радостно выдохнул:

— Знаю, знаю!

Тут нерешительно вступила мать:

— Отпраздновать бы договор, обмыть…

Но татка вдруг стукнул кулаком по столу:

— Хватит, напраздновались уже. Не заработали еще на праздник-то!

Мамка испуганно отскочила:

— Ладно-ладно! Тогда чаю еще, по чашечке?

Стадо в тот день погнали в луга два девятиклассника: Митька и Сашка.

Ритка весь день бродила по двору, слушала, как возится в доме татка, стучит чем-то, выносит на двор горелые доски.

Ничего не делала, но устала к вечеру. И опять заболела голова. Муратовна, к которой Ритка зашла, когда начало темнеть, заохала, дала розовую кислую таблетку от головы и опять предложила переночевать у нее. Но Ритке почему-то хотелось ночевать дома, с родителями, хотя ее дом был теперь — темная сарайка в углу двора.

— Хорошо, Муратовна, что твой дом не загорелся, — сказала Ритка. — А мы наш заново построим, к нам главный директор приходил, сказал, что поможет. Они с таткой вдвоем-то быстро все починят.

— Да ты что, думаешь, директор будет топором у вас в доме махать? Он досок даст, бревен, вот его помощь. А то, может, мужики помогут твоему татке. Трудно одному-то строиться.

Ритка махнула рукой: все равно хорошо, если будет, как директор сказал, и получится корову не продавать.

Хоть и боится Ритка корову, а как представила, что нет ее — и так жалко стало Снежку: своя ведь она, родненькая.

О корове, о новом будущем доме, в котором вдруг да удастся сделать все как у людей, думала Ритка, пытаясь заснуть в тот светлый вечер. В ухо ей сопела сомлевшая Гелька. Она ни о чем не думала: у Гельки думы короткие и голова глупая.

А еще думала Ритка, что директор назвал ее татку Феликсом Ивановичем, а не Феличитой.

И это Ритке очень понравилось.

Часть вторая

Марго

Май стоял необычайно жаркий, мальчишкам, которые обычно палили траву в оврагах, сто раз было говорено не трогать спичек и зажигалок.

Ритка не помнит, где была Гелька, когда потянуло откуда-то в доме запахом дыма. «Что горит-то, печка ведь нетоплена», — удивилась Ритка. В тот момент она сидела, подобрав ноги, на стуле у кухонного окна и читала библиотечную книжку про Незнайку, из-за загородки ей было не видно, что делается в комнате, но она знала, что родители спят в своем закутке, сморившись от жары. Дыма стало больше, потом еще больше, а потом хлопнула в сенях дверь, раздались чьи-то крики — сначала на одной ноте: «А-А-А! А-А-А!», а потом: «Пожар! Горит!».

Ритка вскочила и кинулась в комнату. Там уже все заволокло дымом, но до двери было рукой подать, и Ритка выбежала в сенцы. Крик раздавался откуда-то со двора, и, кажется, визжала тоненько Гелька.

Ритка не видела мамки и татки, но не сомневалась, что они уже выскочили из дома. Только почему они не тушат пожар?

«Но надо же тушить! Нельзя бежать! Сгорит все!» — испугалась Ритка. Она заметалась по сенцам, схватила стоящее на лавке ведро с водой, отворила дверь, чтоб попытаться затушить огонь. Из комнаты выбились ей в лицо клубы серого дыма, там все было темно и не видно в дыму ни окон на противоположной стене, ни огня — просто одно клубящееся дымное ничто. Ритка вслепую плеснула ведро в дымную темноту, захлопнула дверь, закашлялась и уже хотела бежать, отбросив ведро, как вдруг ей стало очень жалко, что сгорит ее розовый портфель с пони, сгорит в нем бабушкина салфетка, сгорят тетрадки за второй класс, в которых она так красиво писала весь последний месяц.

«Я же знаю, где лежит портфель, — подумала Ритка, — задержу дыхание и найду его на ощупь. И вытащу!» Она глотнула побольше воздуха, распахнула дверь и шагнула через порог в темноту. Портфель лежал прямо у порога, и она сразу нащупала его под ногами и подняла.

Но тут горький дымный жар охватил ее со всех сторон, она сделала еще два шага вслепую и в ту же минуту поняла, что не знает, куда идти, где печь, где кровать, где окна. Глаза защипало от дыма, она нечаянно вдохнула, понимая, что дышать этой горькой колючей темнотой нельзя, и последняя ее мысль была о том, что где-то здесь, совсем рядом была дверь, но почему-то руки хватают одну черную пустоту. И черная пустота навалилась на Ритку.


Глава 1

Рассказывает Наталья Михайловна


Такая беда, когда болеют дети. Если заболеет свой — сто, тысячу, миллион раз повторяешь, сидя над его кроваткой, держа тоненькие потные пальчики: «Господи, пусть лучше я заболею, пусть лучше я, а не он».

Случись что не так — и крутишь в голове страшную картинку, и все думаешь: почему я не успела, что сделала неправильно.

Сережка вчера упал с качелей. Я на секунду отвернулась, а он соскочил вперед и начал подниматься с коленок. Качели догнали его и ударили по затылку.

Я помню, как дедушка в детстве учил меня: упадешь с качелей — не вставай на ноги, отползай, прижавшись пузом к песку, не поднимая головы, вперед, подальше, а то будет больно. Качели у нас во дворе дома, где я жила с бабушкой и дедушкой, были тяжелые, железные, зимой на них и сесть было невозможно — ледяной холод проникал через штаны и пальто.

А Сережку я не успела научить, думала — маленький он еще, два года, один не гуляет, конечно.

И вот так вышло.

Не хочу вспоминать, что я подумала, увидев кровь на голове неподвижно лежащего сына.

Скорая, больница…

Теперь уже все страшное позади. Сотрясение мозга. Сережка лежит, врачи его лечат, а я упросила остаться с ним. Нянечек не хватает, больница у нас в городке маленькая, так что я тут полы мою — и в палате, и в коридоре, — помогаю еду разносить. И с Сережкой все время рядом. Он же маленький, как ему без мамы?

Мы сначала в палате одни лежали, а сегодня с утра привезли девочку.

Рыженькую такую, маленькую и тощую, лет семи с виду.

Привезли ее на каталке, переложили. Пока медсестра одеялом девочку не прикрыла, я у нее на ноге и на руке бинты заметила.

Волосы у девочки коротко острижены, почти под ноль, а на лице заживающие ссадины. Я ее сначала даже за мальчика приняла.

И почему-то мамы с ней нет.

В моем детстве, когда я лежала однажды с аппендицитом в большой районной больнице, родителей к нам не пускали. Казалось, мы попали внутрь неприступной крепости или тюрьмы. Так что мы стояли на коленках на подоконнике и ревели, глядя на пап и мам. А они толпились внизу во дворе под окном, махали нам руками. Ко мне приходили Ба и дедушка. Ба тоже плакала, мне со второго этажа было это хорошо видно, а дедушка, конечно, не плакал, он все время улыбался и показывал мне большой палец, мол, выглядишь отлично. И я очень хотела домой.

Больница, где мы лежим сейчас, как проходной двор. Так что у родителей нет никаких проблем быть рядом с ребенком, только на ночь всех выгоняют. Мне, спасибо заведующему, разрешают остаться с Сережкой и на ночь. Ночью, бывает, пол-отделения ревет. Приснится что-то маленькому пациенту, вот он и начинает маму звать. Медсестра на ночь одна, на всех ее не хватает, так что я помогаю и тут.

— Т-ш-ш, — говорю, — тихо, маленький, мама скоро придет, утром придет, спи. Закрой глаза, утро скорее настанет.

Девочка, как ее привезли, так и лежала на спине, не открывая глаз.

Я подошла, посмотрела, — вроде спит.

Ну и хорошо. Сон после травмы — самое полезное.

Сережка у меня тоже уснул, вышла я в коридор, дошла до поста медсестер.

Дежурила сегодня Светлана Михайловна. Я разговаривать с ней немного робею — она меня в два раза старше, шумная и резкая.

— Опа, — говорит, завидев меня, Светлана Михайловна, — тебя-то мне и надо, Наталья! Там к тебе соседку привезли, видела?

Видела, говорю, спит девочка, глаз еще не открывала.

— Ты за ней присмотри, ладно? А то матери у нее нет, сирота она, некому с ней…

Светлане Михайловне очень уж не терпелось подробности рассказать. А мне было интересно послушать, раз рассказывают.

— На руке и ноге у нее ожоги, и на лице, и волосы обгорели. А когда она от дыма сознание потеряла, об пол головой стукнулась, тут и сотрясение. Из деревни привезли, пожар там у них случился средь бела дня, дом начисто сгорел, ее только успели вытащить, а родители в доме как спали — так и не проснулись, говорят. Так что она теперь одна. Подлечим — и в детдом от нас поедет.

— А почему родители-то спали, раз пожар днем был?

— А кто ж их знает, может, напились, может, еще что. Словом, девчонка сирота, ей про это еще не сказали, она в себя-то недавно пришла. И ты не говори, будет спрашивать, скажи — не знаешь, где ее мамка. Пусть из детдома приходят и сами ребенку такое объявляют. Не наше это дело.

— Боже мой, — у меня слезы на глаза навернулись, как я представила себе, что девочка пережила. И что ее ждет еще впереди.

Пока у меня Сережка не родился, я была спокойная. Подружка у меня есть, Лидка, так она вот умела реветь от всего, все ее трогало: книжку читает про любовь и слезы ручьем льет, кино смотрит индийское, там поют-пляшут, а она плачет. А теперь, когда Сережка есть, у меня от всего глаза на мокром месте. Особенно когда слышу, что кто-то детей обижает или беда какая с ними случается.

— А зовут-то ее как?

— Маргарита ее зовут. Маргарита Новак.

Вернулась я в палату. Обладательница роскошного имени, тощая рыженькая девочка Маргарита проснулась и, когда я вошла, молча уставилась на меня.

— Привет, — сказала я ей. — Проснулась?

Маргарита молчала. Лицо ее было каким-то замороженным, словно она не слышала меня совсем.

Я подошла и осторожно присела на край кровати.

— Меня тетя Наташа зовут. А тебя — Риточка?

Девочка продолжала молчать. Я сделала еще одну попытку завязать разговор:

— Ты кушать хочешь? Скоро обед. Его в палату принесут. Я могу тебя покормить, если тебе трудно будет. Только сначала своего сынишку покормлю. Видишь, у меня там сынишка спит. Его Сережка зовут.

Мне стало неловко от ее молчания. Так что я встала, пошла открыть форточку и продолжала веселым голосом, не глядя на соседку:

— Сережка проснется, я вам сказку почитаю. Правда, у меня сказки тут для малышей, а ты ведь уже большая девочка, в школе, наверное, учишься, да? В каком классе?

И поскольку собеседница моя продолжала сжимать губы, я сама за нее и ответила:

— Наверное, в первом? Или еще в школу не ходишь? Ну не важно.

Голос мой звенел бодро, я пыталась заглушить в себе желание заплакать, видя, как этот обожженный рыжий воробушек упорно и хмуро молчит, глядя перед собой. Взгляд у нее был какой-то странный — я подумала сперва, что девочка слегка косит. А потом пригляделась и поняла: у нее разноцветные глаза. Один карий, другой зеленый.

Я никогда не видела такого, только слышала, что так бывает. В детстве я спрашивала у Ба, почему у меня глаза серые, а у них с дедом — темно-карие, и она рассказывала мне, что глаза бывают разные. Даже у одного человека — разные. Я тогда, помню, ходила и присматривалась к людям, какие у них глаза. А про людей с разными глазами моя Ба говорила, что такие люди бывают счастливыми.

Да уж, вздохнула я про себя, счастья у девчонки хоть отбавляй.

Так все дальше и пошло. Маргарита молчала все время. Молча хлебала жидкую больничную лапшу, молча ела серую овсянку, подчищала тарелку до конца. Когда я рассказывала Сережке сказки, соседка ничем не выдавала своего интереса, то ли слушала, то ли думала о своем. Так же молча слезала она с кровати, когда ее звали на перевязки.

Я каждый день пыталась с ней поговорить. То есть я все время трещала что-то веселым голосом, делая вид, что не замечаю ее молчания.

А через несколько дней Сережке разрешили вставать, и дело шло к скорой выписке. Я очень устала лежать в больнице и мне хотелось домой так, что во сне начало сниться, как я забираю сына и мы уходим отсюда.

Но врачи каждый день говорили: «Давайте еще денек понаблюдаем, и уж тогда…»

Однажды в тихий час Сережка никак не хотел засыпать, крутился по постели ужом, спихивал одеяло, пытался встать на ноги и попрыгать на пружинной сетке.

— Все, — говорю, — буду тебя как маленького ребеночка укачивать!

Завернула его в одеяло, села, взяла на руки.

— Ты, Сережка, полежи пять минуточек всего тихо, а я тебе песенку спою.

И запела я ему все, что на ум пришло.

— Баю-баюшки-баю, спи, Сереженька-сынок, скоро мы пойдем домой, и головка не болит, спи, мой котик золотой, дома нас игрушки ждут.

Поднимаю глаза, а Маргарита стоит у нашей кровати и внимательно слушает, как я пою.

И смотрит на меня своими разными глазами, серьезно так смотрит, не мигая. Мне даже не по себе сделалось.

Только я хотела сказать ей: «Садись рядышком, послушай песенку, только не шуми, Сережа засыпать начал», — как она вдруг вздохнула, губы облизала, и я услышала ее голос.

Низкий такой голос, не девичий. Удивительно, что такая кроха — и с таким голосом.

— А я тоже скоро домой пойду. У меня голова уже не болит.

Я очень обрадовалась, что она вдруг заговорила.

И вдруг испугалась так по-глупому, думаю: если ее сейчас не разговорить, она опять замкнется, замолчит.

— Хорошо, что твоя голова не болит, — шепотом откликнулась я. — Садись, посиди со мной рядышком.

Маргарита рядом со мной присела, только неловко, боком, и ногу, бинтом перевязанную, в проход меж кроватями вытянула.

— Болит у тебя нога?

— Уже не очень, — отвечает она мне громким шепотом. — Раньше так болела, что я ночью не спала. Лежала и плакала, а она болела и болела. И рука болела.

— А я не слышала, что ты плакала, — огорчилась я. — Я бы… Я бы, может, помогла тебе? Наверное, надо было медсестру позвать, она бы сделала тебе укол, и ножка твоя прошла бы, и ты уснула бы.

— Понимаете, — говорит мне Маргарита и сокрушенно вздыхает, — я уколов очень боюсь. Больше всего на свете. Я тут просто сначала поделать ничего не могла — все как в тумане. Они приходят с уколами, я хочу встать и убежать, или закричать громко, а у меня ноги не идут, и голоса нет. А теперь мне вставать разрешили. Ну я вчера пошла на перевязку, мне хотели укол сделать…

Маргарита вдруг замолчала и задумалась, словно что-то припоминая.

— Укол хотели сделать, и что? — окликнула я ее.

Она посмотрела на меня серьезно:

— А дальше они меня ловили. И не поймали. А какой-то врач шел по коридору и сказал, что раз я такая шустрая, значит, выздоровела, и пора меня выписывать. Так что вот. Скоро я домой пойду.

Я отвела глаза. Не мое дело рассказывать Маргарите, что у нее больше нет никакого дома. Что не вернется она домой.

Тихонько переложила я Сережку в кровать и предложила:

— Давай, я тебе книжку почитаю? Ты ложись в свою постель, все же у нас тихий час.

Я почитала всего минут пятнадцать — и девочка уснула. Во сне у нее разгладилась морщинка между бровями, и выглядела она лет на пять, не больше.

Вечером, когда Игорь пришел навещать нас с Сережкой, я не выдержала и рассказала ему о Маргарите.

— Смотрю на нее и плачу. Представляешь, как она теперь — без мамы, без папы.

Игорь только головой покачал:

— Даже думать не смей. Ты рассуди — в детдоме таких еще сто человек. Тебе эта на глаза попала — ты ее и пожалела. А какая она — кто знает? Нет, Наташ, я понимаю твои женские нервы, но я чужого ребенка растить не могу. Не проси.

И так он это сказал — «чужого ребенка», — что я только губу закусила. «Нет» для Игоря — это всегда такое железобетонное «нет». Уговаривать бесполезно.

Как начала Маргарита разговаривать, так и остановиться не могла, видимо, намолчалась за эти дни. Весь вечер она то песни пела, то рассказывала мне про свою жизнь, про сестренку маленькую, про деревню Шечу, про то, как она в третий класс пойдет.

А утром следующего дня произошло два события. Одно хорошее, а другое — плохое.

Зашла медсестра и принесла Маргарите старенький розовый портфель-рюкзачок.

В палате сразу запахло гарью.

— Это тебе передали, говорят, твой портфель. Подкоптился он у тебя, но цел. Проверяй — все вещи на месте?

И делает мне знак, чтоб я в коридор вышла. Кругом дети, а ей не терпится с кем-то взрослым новостями поделиться.

С рюкзаком этим в руках Маргаритку из горящего дома вынесли — потому от него так горелым и тянет. Врач скорой помощи рюкзак у себя оставила — его как в угол машины закинули, так он там и пролежал. А теперь, когда Маргаритку выписывают, спохватились, что это единственная ее вещь из родного дома.

А еще пришли женщины из опеки и детдома. Они сейчас у завотделением выписку получают на Маргаритку и потом придут, скажут ей, что она домой не поедет уже. И что мамы и папы у нее нет.

— Но, может, по дороге скажут, а не здесь. Реветь ведь будет, и мы вместе с ней. Нет уж, такое дитю говорить — это надо железным быть, — вздохнула медсестра.

Я назад в палату кинулась. А там Маргаритка вынула из портфеля все свои вещи, на кровати разложила и любуется.

— Смотрите, все мои тетрадки, и карандаши цветные тут, и ручка, и…

Подойти и посмотреть я не успела. Вошли в палату две женщины в накинутых сверху белых халатах, поздоровались со мной, с Маргаритой. А потом одна из них говорит мне:

— Вы извините, но не могли бы вы нас на пять минут оставить наедине с Риточкой?

Я Сережку за ручку взяла, и мы пошли в холл, где телевизор стоял. Нашли там мультики.

Сережка смотрел и смеялся. А я ничего не видела и не слышала. Все думала, как там Маргарита.

Смотрю — ведут ее. Я ее в первый миг и не узнала — привыкла видеть в халатике, а тут переодели ее в платье с клетчатой юбкой, на голову какую-то панаму нацепили. Наверное, чтоб солнце не напекло — после сотрясения мозга голову надо беречь. Платье Маргаритке велико и висит на ней цветным мешком. А сама она идет и ногами по полу загребает, только что не спотыкается. Портфель ее одна из сопровождающих женщин несет.

Я кинулась — хоть до свидания сказать.

Маргарита подняла на меня глаза, и на мои слова прощания ничего не ответила. Не кивнула, не улыбнулась — словно не слышала. Отвела взгляд равнодушно и поплелась за взрослыми дальше.

Молча.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Дина Сабитова Три твоих имени М.: Издательство: Розовый жираф. 2012. Isbn 978-5-903497-91-1 Дочке Люше iconИнформационный бюллетень новых поступлений за II-III квартал 2012 г
Экономика природопользования : учебник для бакалавров / В. И. Каракеян. М. Юрайт, 2012. 576с. Библиогр.: с. 576. Вопросы и задания...
Дина Сабитова Три твоих имени М.: Издательство: Розовый жираф. 2012. Isbn 978-5-903497-91-1 Дочке Люше iconЛитература Ориент цена
Георгий Чараев, Нодари Эриашвили и др. Информационный менеджмент. Издательство: Юнити-Дана. Isbn 978-5-238-02328-1; 2012 г
Дина Сабитова Три твоих имени М.: Издательство: Розовый жираф. 2012. Isbn 978-5-903497-91-1 Дочке Люше iconИнформационный бюллетень новых поступлений за I-II квартал 2011г
Э. Н. Кузьбожев, И. А. Козьева, М. Г. Световцева. М. Юрайт, 2011. 540с ил. (Основы наук). Библиогр.: с. 537-540. Isbn 978-5-9916-1059-9...
Дина Сабитова Три твоих имени М.: Издательство: Розовый жираф. 2012. Isbn 978-5-903497-91-1 Дочке Люше icon2009/2010 Публикации
Социокультурные проблемы современного человека: материалы III международной научно-практической конференции / под ред. О. А. Шамшиковой,...
Дина Сабитова Три твоих имени М.: Издательство: Розовый жираф. 2012. Isbn 978-5-903497-91-1 Дочке Люше iconНик. Горькавый Астровитянка Астровитянка – 1
Ооо «Издательство act»): 978-5-9725-1119-8 (ооо «Астрель-спб»): 978-5-226-00336-3 (вкт)
Дина Сабитова Три твоих имени М.: Издательство: Розовый жираф. 2012. Isbn 978-5-903497-91-1 Дочке Люше iconИнформационный бюллетень новых поступлений за I квартал 2012 г
Гост р 30-2003 : учебное пособие / М. И. Басаков. 7-е изд., перераб и доп. М. Издательско-торговая корпорация "Дашков и К", 2012....
Дина Сабитова Три твоих имени М.: Издательство: Розовый жираф. 2012. Isbn 978-5-903497-91-1 Дочке Люше iconThe flower of life
Издательство «София») isbn 5-344-00087-1 (Издательский Дом «Гелиос») isbn 1-891824-21-х (Light Technology Publishing)
Дина Сабитова Три твоих имени М.: Издательство: Розовый жираф. 2012. Isbn 978-5-903497-91-1 Дочке Люше iconАнатолий Ливри: Ecce homo, М.: Гелеос, 2007. — 336 с. Isbn 978-5-8189-0929-5
Можно сказать, что эта книга, вышедшая в московском издательстве «Гелеос» сверхскромным даже для современной России тиражом в три...
Дина Сабитова Три твоих имени М.: Издательство: Розовый жираф. 2012. Isbn 978-5-903497-91-1 Дочке Люше iconОсновы искусственного интеллекта
Людмила Болотова. Системы искусственного интеллекта. Модели и технологии, основанные на знаниях,  Финансы и статистика, isbn 978-5-27903-530-4;...
Дина Сабитова Три твоих имени М.: Издательство: Розовый жираф. 2012. Isbn 978-5-903497-91-1 Дочке Люше iconОсновная образовательная программа образовательного учреждения. Основная...
Программа подготовлена институтом стратегических исследований в образовании рао. Научные руководители — член-корреспондент рао а. М. Кондаков,...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
shkolnie.ru
Главная страница