М. К. Любавский




НазваниеМ. К. Любавский
страница19/28
Дата публикации01.04.2013
Размер5.09 Mb.
ТипДокументы
shkolnie.ru > История > Документы
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   28
^

лекция шестнадцатая

КУЛЬТУРНОЕ РАЗВИТИЕ СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ РУСИ

В УДЕЛЬНУЮ ЭПОХУ



СОСРЕДОТОЧЕНИЕ русского населе­ния в северных, сравнительно скудно одаренных от при­роды областях и стоявший в связи с этим упадок про­мыслов и отпускной торговли, татарские погромы XIII и начала XIV века и хроническое истощение народного хозяйства «выходом» в Орду — все эти причины в общей сложности обусловили несомненный регресс русского на­родного хозяйства, упадок материального благосостоя­ния русского народа в XIII-XV веках по сравнению с Киевской эпохой. Все на Руси в это время обеднели и обнищали по сравнению с прежним временем: и князья, и бояре, и горожане, и «люди», превратившиеся теперь в княжеских «сирот». Все одинаково были поглощены заботами о насущном хлебе и об откупе от татарского насилья, все с головой погрузились в будничные дела, в мелкие житейские помыслы и хлопоты. При таких ус­ловиях и культурное развитие Руси за это время не только не шло вперед, но заметно отошло назад, понизи­лось по сравнению с дотатарской эпохой. И это справед­ливо как относительно внешней, материальной культу­ры, так и относительно культуры духовной.
^

Зодчество в удельную эпоху.


Мы видели, что в дотатарскую эпоху достигла у нас на Руси значительных успехов художественная промышленность, обслуживав­шая церкви, князей, бояр и вообще состоятельных лю­дей русского общества. В удельную эпоху все эти заказ­чики, как сказано, обеднели, оскудели, а вместе с тем должно было падать и художественное ремесло, должны были исчезать многие приобретенные уже знания и на­выки. Начать хотя бы со строительных искусств. «Ка­менные здатели» существовали у нас на Руси и в татар­скую эпоху и строили каменные церкви. Так, в Новгороде были построены: Покровская церковь подле Софии, цер­ковь Федора Стратилата и др. В Москве Калита соору­дил Успенский собор и Архангельский, его внук Димит­рий Донской — церковь «Чуда св. архистратига Михаила в Колосаех», супруга Димитрия Евдокия — соборный храм Вознесения в основанном ею Вознесенском монас­тыре, сын Дмитрия Донского Василий — первоначаль­ный Благовещенский собор (в 1405 году) и т. д. Кроме церквей сооружались и каменные палаты князей (на­пример, в Рязани) и владык, каменные стены вокруг некоторых городов и монастырей. Так, в 1330 году пско­вичи поставили Изборск каменный, в 1367 году ставили кремль каменный в Москве. Но все эти постройки не отличались ни прочностью, ни изяществом в той мере, как постройки дотатарской эпохи. Многие церкви быст­ро разрушались. Так, в Коломне только что окончили каменную церковь, как она упала; в Новгороде церковь св. Иоанна Златоуста упала, как только по окончании ее сошли с нее мастера; в Москве церковь «Чуда архангела Михаила» должна была возобновляться через двадцать пять лет по окончании стройки и т. д. В архитектуре церквей продолжал господствовать старый суздальский стиль, но уже без тех роскошных украшений, которыми снабжены соборы Успенский и Димитриевский во Вла­димире и Георгиевский в Юрьеве Польском. Стиль удель­ной эпохи лучше всего сохранился в Успенском соборе в Звенигороде. Как и прежние суздальские храмы, он сло­жен из белого тесаного камня по тому же плану; на половине своей высоты он опоясан узорчатыми высечен­ными в камне полосками. К этой же эпохе относится Троицкий собор в Сергиевой лавре. Во внутреннем уст­ройстве храмов в это время появляется особенность, именно: древний низкий иконостас заменяется высо­ким, делившимся на так называемые «тябла», т. е. яру­сы. В известиях о построении церквей летописцы упот­ребляют обыкновенно иностранное слово — «мастера», но при всем том не видно, чтобы призываемы были для строения церквей иностранцы, за исключением одного только случая: владыка Новгородский Евфимий в 1433 году построил у себя на дворе каменную палату с 30 дверями при помощи заморских немецких мастеров.

Живопись.


Этого нельзя сказать про «расписание» церквей; здесь по-прежнему иностранцы-греки работа­ли вместе со своими русскими учениками. В 1343 году греческие мастера «подписали» соборную церковь Успе­ния Богородицы в Москве. Феофан Грек расписал цер­ковь св. Архистратига Михаила в 1399 году, а в 1405 году церковь Благовещения на княжеском дворе вместе с русскими мастерами Прохором, старцем из Городца, да чернцом Андреем Рублевым. В Новгороде в качестве церковных живописцев также фигурировали греки — Исаия Гречин (в 1338 году), упомянутый уже Феофан и др. Но достаточно было и своих собственных масте­ров. Так, в 1334 году монастырскую церковь св. Спаса в Москве расписывали выученики греков — Гайтан Семен и Иван с учениками своими и «дружиной». Живопис­цем был митрополит Петр, который, по преданию, на­писал две иконы, хранящиеся ныне в Успенском соборе, св. Стефан Пермский, преп. Дионисий Глушицкий и др. Но самым знаменитым живописцем из русских людей был Андрей Рублев, участвовавший, как сказано, в рас­писании Благовещенского собора в Москве. Вместе с иконником Даниилом он расписал соборный храм Бого­родицы во Владимире; ему приписывается также образ св. Троицы в Сергиевской лавре. Андрей Рублев был страстно преданный своему делу человек, находивший в нем величайшее наслаждение, считавший его богоугод­ным и душеспасительным. Он чрезвычайно прославился у своих современников и создал целую школу подража­телей. Из памятников церковной фресковой живописи удельной эпохи заслуживают особого внимания фрески новгородской Спасо-Преображенской церкви на Торго­вой стороне — произведение вышеупомянутого Феофа­на Грека, изображение двух святых русских князей на хорах в церкви св. Феодора Стратилата в Новгороде (XIV век), три лика святых в одеждах русских воинов с копьем, щитом, латами и шлемом, находящиеся в Спа­со-Преображенской церкви в Ковалеве близ Новгорода, фрески Успенского собора во Владимире, писанные Анд­реем Рублевым, и фрески Успенского собора в Звенигоро­де. В произведениях иконописцев удельной эпохи, как и в произведениях предшествующей эпохи, царит услов­ность, однообразие приемов и выражения, мало личного, индивидуального творчества. Общий характер иконописания тот же самый, что и в предшествующую эпоху.

Особым видом живописи были иллюстрации в так называемых «лицевых» рукописях и миниатюра, т. е. рисунки заглавных букв и заставок. Здесь проявлялось больше свободного творчества, было меньше условности. Из лицевых рукописей замечателен Кенигсбергский, или Радзивилловский, список летописи, в котором чуть ли не каждая страница имеет иллюстрации, хотя и не особенно искусно сделанные, но при всем том чрезвычайно инте­ресные. Из миниатюр замечательны миниатюры «Сказа­ния о святых Борисе и Глебе». Здесь в иллюстрациях — все житие Бориса и Глеба с изображениями Владимира, Святополка Окаянного, Бориса и Глеба, Изяслава в дос­пехах и одеждах, великокняжеских палат, шатра, вои­нов-всадников, насадов (лодок), погребения Глеба в лесу между двумя колодами, перенесения мощей св. Бориса в санях летом. В тесной связи с рисунками находится орна­мент миниатюр, который отличается разнообразием и богатством колорита, гармонией тонов. Орнамент представ­ляет повторение или развитие византийских, болгарских и сербских образцов с примесью, однако, и национальных русских мотивов, особенно в новгородских миниатюрах, где видим мотивы, близкие к народным узорам и вышив­кам на полотенцах, прошивках, рубахах и т. д.
^

Литейное, чеканное, ювелирное и другие художествен­ные ремесла.


Преимущественно церковными потребнос­тями поддерживались в северо-восточной Руси и другие художественные ремесла, и прежде всего литейное дело. Отливались медные колокола для церквей, оловянные или свинцовые «доски» для крыш, медные доски для дверей, подсвечники и паникадила, оловянные, медные и серебряные сосуды и т. д. Большая часть этих изделий приготовлялась русскими мастерами. Так, в 1420 году псковичи выписывали из Москвы специального мастера для изготовления свинцовых досок, которыми предпо­лагалось обить церковь св. Троицы. В Москве уже в 1410 году взималась пошлина с серебряного литья. Но более крупные и искусные вещи все-таки изготавливали иностранцы. В 1345 году три больших колокола и два малых отливал в Москве мастер Борис римлянин; еще раньше, в 1342 году, он вызывался из Москвы в Новго­род и отлил там большой колокол для св. Софии. Про­должали существовать и работать на Руси и позолотчи­ки, золотившие главы или маковицы церквей, раки или гробы святых, иногда даже и двери церковные. Но в общем это ремесло при бедности правителей и населе­ния, конечно, не могло процветать в удельное время, как не могло процветать и чеканное, ювелирное дело. Драгоценные украшения церковной утвари и облачений, икон, убора князей и бояр, сделались большой редкос­тью, тщательно хранились и передавались по наследству как большая редкость. Духовные грамоты московских и других князей подробно перечисляют шапки, шубы, оже­релья, цепи, кресты, иконы, коробочки и т. д. как вели­кую ценность. Из драгоценных вещей удельной эпохи замечателен в художественном отношении саккос митро­полита Фотия, хранящийся в Московской патриаршей ризнице. На нем по атласу вышиты золотом, серебром и шелком изображения праздников и святых и портреты великого князя Василия Дмитриевича, его супруги Со­фьи Витовтовны, греческого императора Иоанна Палеолога, его супруги Анны (дочери Василия) и, наконец, самого митрополита. Портреты великого князя и его суп­руги имеют славянские подписи, а византийского императора, его супруги и митрополита — греческие. Видно, что делали этот саккос все-таки греки. Василий Дмитриевич изображен в кафтане красного цвета с клетками, низко подпоясанном, в узких зеленых портах, запрятанных в высокие сапоги из красного сафьяна, перехваченные в трех местах застежками; сверху накинут зеленый плащ с золотыми разводами по синей подкладке. На го­лове великого князя сквозной золотой венец, с крестами и с красной бархатной тульей; в правой руке он держит скипетр, унизанный жемчугом. Великая княгиня Софья одета в сарафан из серебряной парчи с красными клетка­ми в золотых рамах; сарафан украшен золотым ожерель­ем и таким же поясом; сверх сарафана надета шубка, или длинный плащ, золотой с серебряными кругами и в них синими и красными крестами. На княгине венец почти такой же формы, как и на ее супруге. Надо думать, что эти изображения являются все-таки приблизительным воспроизведением действительности и, следовательно, могут дать некоторое понятие об убранстве богатейших тогда на Руси князей — Московских. Другие князья едва ли могли так одеваться; еще менее могли допускать зна­чительную роскошь в убранстве и одеянии бояре и слуги князей. Внешний быт правящих и состоятельных кру­гов русского общества по всем признакам был в удельное время беднее, серее, чем в Киевскую эпоху.

Образованность.


Несомненно, пала и образованность на Руси с прибытием татар. Выше было указано, с ка­кой любовью князья Киевской эпохи собирали книги, учились языкам, заботились о насаждении грамотности и просвещения, об образовании духовенства. Все такие известия исчезают после Батыева погрома и утвержде­ния татарского ига над Русью. Мы не встречаем нигде известий об образованности князей и вельмож. О Ди­митрии Донском прямо говорится, что он не был хоро­шо изучен книгам; о Василии Темном говорится, что он не был ни книжен, ни грамотен. Мы видели, что в Киевскую эпоху русские епископы были уже довольно образованы, писали богословские трактаты, поучения и т. д. В удельную эпоху было уже мало таких еписко­пов на Руси. Митрополит Исидор на Флорентийском соборе 1439 года говорил папе Евгению IV о современ­ных ему епископах, что они «люди не книжные». Оску­дением книжных людей среди высшей церковной иерар­хии объясняется тот факт, что Константинопольская патриархия постоянно держала на русской митрополии греков и южных славян. Таким образом, с 1283 по 1305 год был митрополитом грек Максим, с 1328 по 1353 грек Феогност, с 1306 года по 1406 был митропо­литом на Руси серб Киприан, с 1408 по 1431 грек Фотий, за ним грек Исидор с 1436 по 1439 год, и так, вероятно, дела продолжались бы и дальше, если бы пос­ле Флорентийской унии не произошел разрыв русской церкви с греческой патриархией. Что касается низшего духовенства, то здесь еще меньше было книжности, мень­ше образования. Красноречивое свидетельство об этом имеем от самого конца эпохи. Новгородский архиепис­коп Геннадий бил челом великому князю Ивану Василь­евичу, чтобы он велел училища устроить, для того чтобы было кого ставить в священники и диаконы. Тогдашние ставленники, по словам Геннадия, совершенно не годи­лись для поступления в священство. «Приведут ко мне мужика; я ему велю дать апостол читать, а он и ступить не умеет; велю ему дать псалтырь, и он по нем едва бредет. Я его отреку, а они (прихожане) говорят: „зем­ля, господине, такова, не можем добыть, кто был бы горазд грамоте", и бьют мне челом „пожалуй, господи­не, вели учить"». Я прикажу учить эктеньи, и он к слову пристать не может; ты говоришь ему то, а он иное говорит; велю учить азбуку, а он поучився немного, просится прочь». Геннадий объясняет такое невеже­ство лиц, ищущих священства, отсутствием училищ и невежеством мастеров, которые обучают грамоте: «Му­жик невежа учит робят, да речь им испортит, сперва научит вечерне, и за то мастеру надо принести кашу да гривну денег, за заутреню тоже или свыше того, а за часы особо, и эти поминки опрочь могорца, что рядил от него; а от мастера отойдет, и он ничего не умеет, только бредет по книге, а церковного постатия ничего не знает».

Мы видели, что некоторые из князей Киевского периода любили говорить с иноземцами о вере, и при­том на их языках. Ничего подобного не было в рассмат­риваемое время и не могло уже быть. Новгородская летопись под 1348 годом рассказывает, что Магнуш, король Свейской земли, прислал новгородцам предло­жение: «пошлете на съезд свой философ, аз послю свой философ, дажь поговорят про веру; а аз то хощу слы­шать, коя будет вера лучши, а иже ваша будет вера лучши, ино аз иду в вашу веру, или пакы, аще наша вера лучши, и вы пойдете в нашу веру». Но в Новгоро­де такого философа не оказалось, и новгородцы могли только отвечать королю: «аще хощеши уведати, коя вера лучше, наша ли или ваша, пошли в Царьград к патриарху, зане мы прияли от Грец правоверную веру, а с тобою ее не спираем про веру». Если иногда и находились философы, то с не особенно высоким и широким полетом мысли. В летописи под 1471 годом стоит такое любопытное известие: «Того же лета нецыи философове начаша пети: Осподи помилуй, а друзии: О Господи помилуй». Доморощенные философы, кроме того, усиленно дебатировали вопрос о том, нужно ли двоить или троить аллилуйю.
^

Прилив греческих и славянских книг в XIV и нача­ле XV века.


Духовный упадок русского общества в злые времена татарщины был бы, вероятно, еще более значи­тельный, если бы Русь не получала дальнейшего под­крепления из тех самых стран, откуда приходило к ней просвещение и в киевскую эпоху, т. е. из Византии, Болгарии и Сербии.

В удельную эпоху продолжали приливать на Русь разные произведения византийской литературы в под­линниках и юго-славянских переводах. За это время можно констатировать появление на Руси новых сбор­ников поучений, как «Маргарит», «Златая цепь», «Зла­тая Матица», поучения Василия Великого, Исаака Сирина и др. Вместе с поучительными книгами занесено было немало апокрифов или «отреченных» книг, кото­рые содержали разные легенды из священной или цер­ковной истории, признававшиеся церковью ложными. Таковы были, например, сказания об Адаме, Енохе, пат­риархах, о лестнице Иаковле, о крестном древе Спасите­ля, о хождении Богородицы по мукам и т. д. Наряду с книгами религиозного содержания занесены были и не­которые светские книги, пользовавшиеся распростране­нием в силу занимательности сюжета. Появилась но­вая, сербская редакция Александрии, затем сказания, неизвестные Киевской Руси, как «Сказание об Индии богатой», повесть о Соломоне и Давиде, притча царя Соломона о царе Китоврасе, чудесному существе, днем повелевавшем людьми, а ночью зверями, сказание о премудрости царя Соломона и о южской царице и о философах, Суды Соломоновы и т. д. Прилив греческих и славянских рукописей стал особенно сильным с конца XIV века, когда на Руси, как и в других странах, стали появляться ученые греки, болгары и сербы, покидавшие свою родину от турецкого насилия. Между прочим не­мало рукописей вывез с собой из Афона митрополит Киприан, осербившийся болгарин. Прилив греческой и юго-славянской литературы, при всем невысоком ее качестве, как-никак поддерживал известное умственное возбуждение в верхних слоях русского общества и давал известный импульс, известные образцы для самостоя­тельного духовного творчества.
^

Литература удельной эпохи.


Творчество это прояв­лялось в составлении поучений, житий святых, кано­нов, и церковных песнопений, исторических сказаний, описаний разных стран и т. д. Поучения на религиозно-нравственные темы дошли от епископов суздальских Серапиона и Дионисия, от Стефана Пермского, от мит­рополита Петра, Алексея, Киприана, Фотия, от преп. Кирилла Белозерского. Что касается житий святых, то по примеру патерика киевского стали составляться цик­лы житий и по другим областям — ростовские, муромские, новгородские, смоленские, а с XIV века кроме того, московские, тверские и суздальско-нижегородские. Все эти жития, хотя и содержали немало чудесного или легендарного и успели выработать некоторые общие ли­тературные приемы, все же содержали простой, крат­кий рассказ, довольно верно воспроизводивший разные обстоятельства времени и жизни святого, местные чер­ты быта и природы. Митрополит Киприан своим «Житием митрополита Петра» открыл новую серию житий, искусственно и витиевато составленных. Таковы были жития преподобного Сергия и Стефана Пермского, со­ставленные Епифанием Премудрым, учеником препо­добного Сергия, и переделанные сербом Пахомием Лого­фетом. Этот ученый инок Афонской горы, как говорили о нем современники, «от юности усовершенствовавший­ся в писании и во всех философиях, превзошедшей всех книжников разумом и мудростью», прибыл в Москву в княжение Василия Темного. Кроме переделанного жи­тия св. Сергия, Пахомий, по поручению митрополита Ионы, описал житие, подвиги и чудеса митрополита Алексея, а по кончине Ионы и открытии его мощей написал канон и этому святителю. По поручению вели­кого князя он ездил в Кирилло-Белозерский монастырь собирать сведения об его основателе и написал житие Кирилла Белозерского. По вызову новгородского влады­ки Ионы он ездил в Новгород и там отчасти переделал и украсил, отчасти вновь написал жития и каноны для некоторых новгородских святых, каковы Варлаам Хутынский, Савва Вишерский и др. Этот Пахомий глав­ным образом и установил те однообразные приемы и выражения для жизнеописания и прославления святых мужей, тот холодный и риторический стиль, которому следовали потом составители житий.

Что касается исторических сказаний, то их надо раз­личать два сорта. В удельную эпоху так же, как и в предшествующую Киевскую, составлялись отдельные сказания о событиях, которые попадали потом в общие летописные своды. Таковы сказания: новгородское — о победе Александра Невского над шведами, псковское — о князе Довмонте, рязанское — о нашествии Батыя и Евпатии Коловрате, тверское — об убиении в Орде Ми­хаила Тверского, ростовское — о Петре царевиче ор­дынском, ярославское — о князе Федоре Черном, муромское — о князе Петре и супруге его Февронии, московское — о начале Москвы, о Мамаевом побоище, о разорении Москвы Тохтамышем, о нашествии Тамерла­на и т. д. Наряду со сказаниями, содержащими более или менее подробный рассказ о событиях, велись и лето­писи в собственном смысле, краткие погодные записи о происшествиях. Летописи велись по отдельным местностям. Так, епископ Симен в своем «патерике» упомина­ет о «летописце старом ростовском»; до нашего времени дошел «Летописец Переяславля Суздальского». Но с XIV века стали предприниматься попытки составления общерусского летописного свода — «великого летописа­ния». Около 1423 года в канцелярии митрополита из этих сводов, из местных летописей, из хронологических сборников, произведений духовной литературы, грамот, посланий, юридических актов и произведений словесно­сти был составлен первый законченный общерусский летописный свод, так называемый «Владимирский Полихрон». В 1448 году в Новгороде составлен был на основании «Владимирского Полихрона» другой свод, в котором преобладали новгородские известия (это извес­тная теперь «Новгородская 4-я летопись»). Этот свод перерабатывался в Новгороде в последующее время, а во второй половине XV и в первой половине XVI века в Москве возникло несколько переделок «Владимирского Полихрона», известных теперь под именем двух Софийс­ких летописей, Воскресенской и Никоновской. В XV веке составлен был и прототип русского хронографа, так на­зываемый «Еллинский и Римский летописец».

Литературное творчество возбуждалось на Руси не только знакомством с чужими книгами, но и знаком­ством с чужими странами. В удельную эпоху, как и в Киевскую, довольно много русских людей ходило на поклонение святыням в Царьград, на Афон, в Иеруса­лим. Некоторые из этих богомольцев описывали все ви­денное и слышанное частью для того, чтобы ознакомить, с этими странами и путями к ним будущих русских путешественников, а частью просто для удовлетворения любознательности читателей. Таким образом, в полови­не XIV века описал свое путешествие в Царьград новго­родец Стефан, с великим удивлением повествующий о святынях и великолепии Царьграда, так что «и ум сказати не может». В его описании чрезвычайно интересно указание, что Студийский монастырь в Царьграде был приютом русских паломников и книжников. Стефан встретил там двух новгородцев, которые занимались спи­сыванием книг. От того же XIV века сохранились: «хож­дение» архимандрита Агрефения, описавшего святые места Палестины, «хождение» епископа Пимена в Царьград, описанное его спутником смоленским иеродиако­ном Игнатием. От XV века имеем путешествие иеродиакона Троицкой Лавры Зосимы, посетившего Царьград, Афон и Иерусалим, и записки суздальского иеромонаха Симеона, одного из спутников митрополита Исидора на флорентийский собор. Эти любопытные записки про­никнуты великим удивлением автора ко всему, что ему пришлось увидеть в Западной Европе, и в частности в Италии, — к городам, их прекрасным каменным здани­ям, фонтанам, статуям, часозвонам с хитрым механиз­мом. Тому же Симеону принадлежит любопытная по­весть об осьмом, или Флорентийском, соборе. Самое же дальнее и самое необычное путешествие совершено было тверским купцом Афанасием Никитиным и описано им в «Хождении за три моря». Увлекаемый торговой пред­приимчивостью и жаждой видеть новые страны, Ники­тин Волгой и Каспийским морем пробрался в Персию, а оттуда в Индию, где прожил целых три года. Он вернул­ся на родину в 1472 году, после многих приключений и опасностей, которые и описаны им в его путешествии.
^

Общий уровень духовного развития русского обще­ства в удельную эпоху.


Вся эта литература, как перевод­ная, так и самостоятельная давала, конечно, не особен­но высокого достоинства умственную пищу читающей русской публике того времени. Большей частью она на­правляла помыслы русских людей на вопросы загробной жизни и приготовления к ней, причем трактовала их нередко наивно грубо. В этом отношении особенно зас­луживает внимания послание архиепископа Новгородс­кого Василия к Тверскому епископу Федору по вопросу об аде и рае. Об этом много говорили в то время (полови­на XIV века) в Твери. Епископ Федор учил свою паству, что рай, где жил Адам, более не существует. Василий опровергает его выдержками из разных апокрифичес­ких сказаний о рае на Востоке (пустынник Макарий жил всего в двадцати поприщах от рая, а Евфросин даже принес оттуда три целебных яблока) и приводит рассказ «своих детей новгородцев», которые видели ад на дышущем море и рай за горой, где написан был Деисус (Спаситель с Богородицей и Иоанном Крестите­лем) «лазорем чудным»; за горой был свет великий и слышались голоса ликования. Так как истекала седьмая тысяча лет от сотворения мира, то русских книжников стала угнетать мысль о надвигающейся кончине мира, и они, в свою очередь, стали угнетать ею простецов. Сам митрополит Киприан писал в своих посланиях: «ныне последнее время и летам скончание приходит и конец веку сему; бес же вельми рыкает, хотя всех поглотити». К этому бесу, к его козням и проискам, к борьбе с ними, направляли воображение русских людей и разные по­учения, дававшие наставления, как успешно бороться с ним, и жития святых подвижников, русских пустынножителей, которые давали необходимые иллюстрации, примеры борьбы. В качестве наиболее действенных средств предлагались евангельские — посты и молитва, умерщвление плоти, подавление страстей и непрерывное богомыслие. Не все, однако, в состоянии были пользоваться такими трудными средствами и искали средств попроще и доступнее. В качестве этих средств служили различные гадальные книги — волховники, колядники, воронограи, сонники и т. д.
^

Ересь стригольников.


Но как ни скудна была сама по себе умственная пища, которой питались русские люди удельной эпохи, все же по временам пробуждалась в них сильная критическая мысль. В этом отношении в высокой степени интересное и поучительное явление представляет то духовное течение, которое привело к образованию ереси так называемых стригольников.

Ересь стригольников имела свою историю, подготов­лялась и развивалась постепенно, с самого начала удель­ной эпохи. В русской церкви по примеру греческой установился обычай брать плату за совершение таинства священства, как и за совершение других таинств. И вот совесть некоторых русских людей уже в XIII веке стала возмущаться этим обычаем и сопряженными с ним злоупотреблениями. На Владимирском соборе 1274 года митрополит Кирилл принял меры против злоупотреблений, но не отменил самого обычая. Он предписал, чтобы во всех епархиях за поставление во священники и дьяконы брали столько же, сколько он брал в митропо­лии, по 7 гривен за поповство и дьяконство вместе. Эту практику продолжали и его преемники, между прочим св. Петр. Но тверской епископ Андрей не мог прими­риться с таким порядком, который показался ему симо­нией, и принес на митрополита жалобу константинополь­скому патриарху. Патриарх прислал клирика, который нашел, что митрополит не берет ничего лишнего, а толь­ко то, что ему полагается по обычаю. Андрей не поверил в законность такого обычая и отправил в Константино­поль монаха Акиндина для получения разъяснений от патриарха непосредственно. Греки по обычаю слукави­ли. У них самих была в полном ходу плата за поставление (иперпир). Но они, не желая сталкиваться с канона­ми, запрещающими брать мзду за посвящение, нашли выход в том, что стали рассматривать эту плату, не как таковую, а как вознаграждение клирошан патриарха или епископа за протори и убытки, понесенные при посвящении. Наивному тверскому монаху, простодуш­но спрашивавшему о плате за поставление Константино­польский собор, на котором присутствовал патриарх иеру­салимский и 36 митрополитов, отвечал, что брать плату за ставление противно всем божественным правилам, и если возьмут хотя бы половину золотого или даже мень­ше, будут равны с Иудою «и не имут части со Христом ни зде, ни в будущем веце». Акиндин bona fide принял заявление собора и написал великому князю Михаилу Ярославичу и всем русским людям целое послание про­тив богоненавистного обычая старейших и меньших свя­тителей «непродаемую благодать Духа Святого в куплю вводити и взимати от поставления митрополиту от епис­копа, и от попа, и от дьякона, и от прочих причетник, также и епископу От сущего под ним причта, от первых и до последних, и от всякого священия», потому что, — доказывал Акиндин, — «апостольское и богоносных отец соборное предание поставленного на мзде и с по­ставившим его обоих от сана измещет». Совершенно приравнивая взимание платы к симонии, Акиндин не смущался провозглашать и те конечные выводы, кото­рые отсюда следовали: «ставя бо и взимая ставленное, то уже извержен, а ставяся от изверженного никоея же не имать пользы от поставления, и приобщаяся Пречистых Тайн от него (поставленного) ведая с ним осудится».

Но Акиндин не принял своим посланием архиереев, и плата за поставление продолжала взиматься. Однако и агитация против нее продолжалась. При Иване Данило­виче Калите был составлен целый сборник под заглави­ем «Книга, нарицаемая Власфимия, рекше хула на ере­тики, главы различные от евангелия и от канон святых отец, в них же обличения Богом ненавистных злочестивых, духопродажных ересей». Цель сборника, как это ясно из его содержания, состояла в том, чтобы дать противникам взимания платы за поставление оружия от писания для борьбы с его защитниками. Противники эти не переводились. В 1376 году, по рассказу летописи, новгородцы бросили в воду трех развратителей веры христианской: диакона Никиту, диакона Карпа и одно­го неизвестного по имени простеца. То были родона­чальники и основатели секты стригольников. В чем со­стояла ересь стригольников, на это имеются указания в увещательной грамоте патриарха Константинопольско­го Нила, составленной в 1383 году при помощи суздаль­ского епископа Дионисия, и в обличительном «Списа­нии» св. Стефана Пермского. Стригольники «клеветали» на весь вселенский собор — на патриархов, митрополи­тов, епископов, на игуменов и попов и на весь священ­ный чин, говоря, что не по достоянию поставляются, так как патриархи, митрополиты, епископы духопродавчествуют, взимая мзду от поставления. Считая свя­тителей, священников и клириков, как поставляющих и поставляемых на мзде, за еретиков, стригольники не хотели иметь дела с церковью, дабы через общение с епископами и священниками-еретиками и самим не стать таковыми же. Стригольники осуждали и поведение епископов и священников. Указывая на слова Спасителя к апостолам: «не имейте влагалищ, ни меди при поясех ваших», стригольники говорили о современных им епис­копах и попах: «недостойны их службы, яко не нестежаша, но имения взимают у хрестьян, подаваемое им приношение за живые и мертвые... многи собирают име­ния... сии учители пьяницы суть, ядят и пьют с пьяни­цами и взимают от них злато и сребро и порты, от живых и от мертвых»... Отделившись от священников и епископов, стригольники поставляли в свои учители и молитвосовершители людей простых, ссылаясь на апос­тола Павла, который повелел учить и простому челове­ку. Отвергнув всю современную иерархию, как постав­ленную на мзде, стригольники отвергли и всю прежнюю, которая также ставилась на мзде, а вместе с этим и все предания этой иерархии. Они пришли к выводу, что только апостольская церковь есть истинная христианс­кая церковь, только апостолы были истинными пасты­рями и учителями, и только их писания должны слу­жить руководством в вере. Так ничто не ново под луною: и в XIV веке мы уже имели своих доморощенных еван­гелических христиан. Богослужение стригольников было, по-видимому, просто и несложно. Храмы православные они отвергли на основании слов Священного писания: «Всевышний не в рукотворенных храмах живет». Мож­но думать, что у них было свое крещение, все же осталь­ные таинства они или отвергали, или понимали их по-своему. Таинства евхаристии они не совершали, понимая его в духовном смысле. Таинство покаяния они совер­шали, припадая к земле. По уверению св. Стефана, стри­гольники отвергали пение над умершими и их помино­вение: «не достоит-де над мертвыми пети, ни поминати их, ни службы творити, ни милостыни давать за души умершего».

После казни основателей секты ересь не только не исчезла, но стала усиливаться. Патриарх Антоний при­слал в Москву вифлеемского митрополита Михаила и с ним увещательные грамоты к псковичам и новгород­цам. Михаил вместе с московским митрополитом Киприаном, новгородским и полоцким владыками составили как бы собор в Новгороде, который огласил патриаршие грамоты и свои собственные наставления. Некоторые сектанты после того вернулись в лоно церкви, а другие, боясь преследований, убежали в Галицию. В Пскове ересь удержалась, и митрополит Фотий не раз посылал туда увещательные грамоты, в которых просил право­славных не смущаться еретиками, вразумлять их, а в случае упорства изгонять от себя. На первое послание псковичи отвечали, что они «обыскали и показнили ере­тиков», из которых одни убежали, а другие продолжают упорствовать в заблуждении. Фотий на это отвечал, что­бы псковичи удалялись от нераскаянных еретиков в пище и питье и принуждали их к правой вере, но не смертными казнями, а другими наказаниями. После того, по свидетельству Иосифа Санина, псковичи похватали еретиков и посадили их в темницы, где они и закончили свою жизнь. Стригольники в то время уже разбились на два толка. Последователи одного, умеренного, удержали основное учение секты и даже старались не порывать связей с господствующей церковью, участвовали в бого­служении, делали поминки и приношения в церковь. Последователи другого — крайнего — отрицали все внеш­нее в христианстве; перестали признавать всякие писа­ния, даже апостольские, отвергали воскресение мерт­вых и будущую жизнь и даже утратили веру в Спасителя, полагая, что достаточно молиться Отцу небесному. Это "разложение секты вместе с преследованиями ее привели к вырождению ее и уничтожению. Часть стригольников составила контингент для последующей секты жидовствующих.
^

Распространение научных званий.


Ересь стриголь­ников, как уже было сказано, была наиболее резким проявлением рационалистического течения в духовной жизни русского общества, в общем, порабощенной церковной традицией и мистикой. Проблески такой же тен­денции к умственной самостоятельности можно усмат­ривать и в попытках усвоения различных приобретений научной мысли. В рассматриваемое время стали в до­вольно значительном количестве распространяться раз­ные руководства по естествознанию. Кроме «Физиоло­га», бывшего и раньше в ходу, приобрел значение так называемый «Луцидариус», сборник естественно-науч­ных познаний средневекового европейского запада. С це­лью толкования непонятных слов и выражений состав­лен был так называемый «Азбуковник», превратившийся в целую энциклопедию, главным образом, по естествоз­нанию. В конце XIV века распространился перевод гре­ческой поэмы Георгия Писиды VII века, которая содер­жала в себе описания различных явлений природы. В XV веке распространились в переводах география Помпония Мелы и несколько астрономических и астрологи­ческих книг, а также и отдельные статьи по естествоз­нанию — о громе и молнии, о шарообразности земли и т. д. И в других областях знания замечается усиление серьезного интереса. В XV веке появляются переводы арифметики и риторики. Содержание старинных пере­веденных с греческого «Пчел» начинает подвергаться знаменательным изменениям и дополнениям. Так, в од­ной «Пчеле» XIV-XV веков трактуются важные вопро­сы «о власти и княженье», «о учении и беседе», «о законе» и т. д.

* * *

Пособия:

Кроме указанных трудов, Багалея, Иловайского и Соловьева:

Н. А. Рожков. Обзор русской истории с социологической точки зре­ния. Ч. 2. Вып. 1. СПб., 1905.

Е. Е. Голубинский. История русской церкви. Т. 2. Полутом 1. М., 1900.

М. Н. Сперанский. История древней русской литературы. 2-е изд. М„ 1914.
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   28

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
shkolnie.ru
Главная страница