Михаил Берг Возвращение в ад (повесть) © Михаил Берг Nous revenons toujours 1




НазваниеМихаил Берг Возвращение в ад (повесть) © Михаил Берг Nous revenons toujours 1
страница1/11
Дата публикации27.02.2013
Размер1.83 Mb.
ТипДокументы
shkolnie.ru > Философия > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11




Михаил Берг

Возвращение в ад (повесть)

© Михаил Берг

Nous revenons toujours1
Умер я скоропостижно, совершенно неожиданно и для близких и для самого себя, не предуведомив никого заранее. Смерть достаточно претенциозный акт для живого, для неживого она безразлична. Помню только, что внезапно, не испытывая ни боли, ни огорчения, я выпростался из своего развалившегося на постели тела, став, очевидно, легче воздуха, и ощутил себя где-то наверху, прижатым к потолку своим тощим задом.

Какое-то время я еще смотрел сверху вниз, собирая взглядом разбросанные по комнате предметы: заваленный бумагами стол, стоящую на подоконнике чашку с недопитым чаем, косо висящую на стене цветную фотографию отражения святовитской башни в глади обелиска на III дворе пражского Града, простыню, винтом закрутившуюся вокруг ноги спящей и ничего не подозревающей жены, а затем томимый невнятным беспокойством, с непривычки стукаясь то головой, то локтями о всевозможные острые углы, заметался под потолком, точно муха на оконном стекле.

Помог случай — струя сквозняка распахнула форточку, и я, с облегчением вздохнув чистым воздухом, устремился против его движения, не думая, что могу застрять в узкой фрамуге. Все правильно: еще мгновение — и я, не испытывая ни сожаления об оставляемом земном пределе, ни капли угрызения совести, что исчезаю, не предупредив, уже летел, вкручиваясь штопором в палевую дымку утреннего неба, ощущая радостный пароксизм освобождения и засасывающей пустоты. Вероятно, время удваивало, умножало самое себя, лупой собирая бесконечность в точке, потому что до сих пор не знаю, сколько продолжался этот полет. Несколько секунд или вечность. Кажется, достигнув уровня кучевых облаков, живописной формы и кучерявых, как борода основателя марксизма, я потерял сознание. А когда пришел в себя, все также со свистом поднимаясь по винтовой траектории, обнаружил, что лечу не один, а в паре с незнакомым мужчиной, облаченным в синий сатиновый халат подсобного рабочего, неизвестно когда присоединившимся ко мне. Мужчина двигался с такой же, как и я, скоростью, вращался вокруг своей оси, иногда поворачиваясь ко мне простонародным лицом, с отпечатленной на нем блаженной улыбкой и недокуренным хабариком, прилипшим к нижней губе. Летел он с закрытыми глазами, иногда нервически подергивая правым веком, и мое последнее воспоминание было связано с его странно забегавшими по собственному телу руками. Заметил, как он распахнул разлетевшиеся полы халата, привычным движением расстегнул пуговицы на мотне, и немало не смущаясь моим присутствием, стал справлять малую нужду, кропя и загрязняя международное космическое пространство. Очевидно, он желал предстать перед Богом в натурально очищенном состоянии. Я не успел даже запротестовать, ибо уже в следующее мгновение наткнулся на некую невидимую, но непреодолимую преграду, прогнувшуюся прозрачную пленку, от которой отскочил, как мяч от волейбольной сетки. Откуда мне было знать, что это и был Страшный Суд, свершившийся мгновенно (и правда, зачем для него время?), ибо, очевидно, уже осужденный, летел обратно, теперь один, тогда как изгадившая космос сволочь, должно быть, блаженствовала в фиолетовых эмпиреях.

Кажется, я опять потерял сознание, так как, придя в себя, оказался не летящим, а стоящим, прислоненным к холодной стеночке в кромешной и полой темноте неизвестного происхождения. В голове вертелась карусель, перепонки покалывало, в ушах еще свистел ветер межзвездного путешествия, ноги казались ватными, но я, протянув руку, пощупал стеночку, у которой стоял, обнаружил, что она сырая на ощупь, и попытался понять, где нахожусь. Из мрачного полумрака, напоминающего коммунальную парадную, когда перебиты все лампочки, стали проступать какие-то углы, прямоугольные грани, а впереди (не берусь точно определить расстояние) что-то мятно белело. Находясь еще в полукоматозном состоянии, я сделал одеревеневшими ногами шаг вперед, чуть не наступив на выскочившую в последний момент и невидимую в темноте кошку, или нечто похожее по форме, с обиженным мяуканьем исчезнувшую тотчас. Несколько неуверенных шагов, я двигался, как слепой, боясь наткнуться на нечто непредвиденное, и белевшее впереди пятно оказалось на расстоянии вытянутой руки. Вгляделся. На деревянной створке, напоминавшей обыкновенную земную дверь, на трех кнопках висел листок бумаги в клетку, вырванный из ученической тетради. Четвертая кнопка была, очевидно, утеряна, ибо в свободном уголке светилась дырочка от прокола. Шевеля губами, прочел единственное, коряво выведенное, еле различимое чернильное слово, перед которым стояло семь точек: “... ад”. Возможно, точки заключали в себе скрытый подпольный смысл, возможно, они остались от стершихся некогда букв. Подчиняясь неясному порыву, я загнул свободный угол листка и заглянул под его рубашку. И точно: тут стояло уже два слова.

Опять семь точек с окончанием “...адский”, а чуть ниже — точка с последующей односложной морфемой “рай”. Что за фигня, подумал я, что за антагонистическое сочетание? — толкнул скрипнувшую виолончельной струной створку двери, за которой начиналась стена света, сделал еще один шаг и вышел на бывший Каменноостровский проспект.

Ослепленный кинувшимся в глаза светом, ошеломленный увиденным, я опять прислонился к оставленной за спиной створке, ощущая вакуумную пустоту вместо мыслей. Передо мной расстилалась обыкновенная улица, по которой в обе стороны катила разношерстная волна толпы. Мелькали отчетливо славянские лица незнакомых сограждан, неумело подведенные озабоченные женские глаза, не обращавшие на меня никакого внимания, топали погруженные в раздумье партикулярные пиджаки, шаркали скошенные на бок каблуки и подметки; справа, протыкая небо, блестело золотое шило Петропавловского собора, с ангелом-флюгером наверху, только вместо креста ангел поднимал над головой поблескивающую окулярами подзорную трубу и огромную логарифмическую линейку. Черт побери, как все похоже!

И все-таки глаз находил, выбирал из сотен совпадающих черт некоторые несовпадающие изменения. Первое: хотя толпа струилась в обе стороны, двигаясь не только вдоль тротуара, но и по мостовой, занимала она только половину улицы, не пересекая невидимую демаркационную пограничную линию, за которой начиналась гнетущая пустота, обнажавшая облупленные стены домов. Хотя модели костюмов не удивляли новизной, я почти сразу отметил, что некая прослойка толпы одета в одинаковые защитного цвета тужурки и такие же брюки либо юбки, в зависимости от пола, а среди лиц, физиономий, отличавшихся некоторым разнообразием, встречались, на мой ошеломленный взгляд, абсолютно одинаковые, похожие, точно сиамские близнецы, и чаще всего принадлежащие обладателям завидной защитной униформы. Вглядевшись, я попытался найти среди этих одинаково подобных существ какие-либо знаки отличия: всевозможные погоны, нашивки, ордена, блестящие звездочки или позвякивающие ленточные медали, но не успел. Внезапно, справа, со стороны крепости, шарахнула пушка, и тут произошло следующее. Толпа вздрогнула словно единый живой организм, и вздохнув, вернее, выдохнув единой грудью, сложилась гармошкой в многотысячную сплоченную горстку людей. В следующий момент толпа, движимая одним порывом, непонятным образом заполнила поначалу незамеченный мною раздрызганный львовский автобус, припаркованный у паребрика, разместившись в нем полностью. Автобус гуднул, дернулся, выпуская густую миазматическую струю дыма, зловонного, точно детский понос, и быстро покатил в сторону Троицкой площади; вместо номерного знака я заметил прикрепленный сзади плакатик: “Наш транспорт — лучший в аду!” Мгновение, и я, единственное живое существо, в недоумении застывшее около двери в парадное, как вдруг...

Как вдруг из-за угла улицы, ведущей к Петропавловской набережной, вынырнула фигура, облаченная в милицейскую форму. Увеличиваясь прямо на глазах, точно раздвигаемый складной метр или тень, если подходить к фонарю, она неотвратимо надвигалась на меня. Сам не зная зачем, я сделал шаг вперед, желая выглядеть независимей и развязней, принимая праздный и в то же время вполне благонадежный вид. И всеми силами пытаясь скрыть душевное волнение, искоса наблюдал за приближавшейся неотвратимостью. Худая, долговязая фигура, выше меня на три головы, в пыльном и потном мундире, остановилась у самого моего носа.

Передо мной стоял дядя-Степа, герой литературного бестселлера.

— Товарищ, — откозыряв, густым официозным басом, доставая на ходу из обшлагов крошечный блокнотик и карандаш, сказал милиционер, — собственно, почему вы здесь и почему я вас не видел сегодня на физзарядке?

Сразу несколько мыслей, полуоформленных в слове, одновременно толкнулись в моем мозгу, и, мешая друг другу, застряли в узком дверном проеме, не давая никому пройти первой. Наконец одна мысль протиснулась бочком: вот как — значит, страх перед властью не имеет земного предела? Но тут же и эта мысль испарилась, поглощенная мощным потоком желания произвести на этого долбака благоприятное впечатление, скрыв по возможности ту пропасть смущения, в которую на скоростном лифте съехала моя сжавшаяся душа.

— Собственно, — пролепетал я, зачем-то повторяя сказанное милиционером идиотское вводное слово, — собственно, я только что... я только что появился, — и суетливо повернувшись, махнул рукой в сторону приоткрытой двери парадной. Недоверчивый взгляд проводил мой жест, как наполненный сладкой и страшной истомой подросток провожает до дома объект своего вожделения, боясь приблизиться, на расстоянии. Милицейские брови сначала изогнулись, превращаясь в круглые скобки недоумения, а затем безмятежно распластались, точно собака у ног хозяина.

— А, теперь понятно, — удовлетворительно протянул дядя Степа и выдавил лицом казенную приветственную гримасу, отдаленно напоминавшую улыбку. И поднеся к губам медный свисток, оглушительно засвистел.

В то же самое мгновение, из-за угла того же самого дома, появилась еще одна милицейская фигура, точно ожидавший за рампой статист, повинуясь приказанию режиссера.

— Товарищ Харонов, — сухо приказал дядя-Степа, когда второй милиционер навытяжку застыл перед нами, — переправьте товарища новоприбывшего на ту сторону.

Милиционер с сержантскими нашивками, с редкими рыжеватыми усиками на деревянном сонном лице, с такими же белесыми кругами пота под мышками, совершил великолепный армейский поворот на каблуках, и, не глядя на меня, зашагал в сторону угла, из-за которого он появился. Помешкав несколько секунд, я неуверенно поплелся за ним следом.

— Эй, товарищ новоприбывший! — догнал меня, порядком удалившегося, голос дядя Степы; я обернулся: — Рекомендую до десяти вечера ходить по четной стороне, после десяти — по нечетной. Все, желаю успеха.

И я, поглядывая в плоскую форменную спину своего вожатого, опять побрел по совершенно пустынной улице. Пока мы добрались до набережной, я практически ни о чем не думал: редкие тощие мыслишки иногда всплескивали хвостом, выныривая на поверхность сознания, и тотчас пропадали. Я чувствовал себя так, будто не спал, не смыкал глаз всю ночь, а теперь промозглым утром тащусь за приятелем на нелепую рыбалку; тело казалось собранным и склеенным из отдельных кусков, точно разбитая ваза; швы, места склеек резали жестко затянутой бечевой и ныли, как натруженные. Почему-то вспомнился патентованный способ воскрешения Ивана-дурака: его сначала разрубали, расшинковывали на куски, кропили мертвой водой, затем живой, и дурак вскакивал свежий, как малосольный огурчик, предъявляя упругую готовность к сожительству с царевной-лягушкой и к новым патриотическим подвигам. Меня, представлялось, тоже разрубили на куски, мертвой водой смочили, а дефицитная живая, как назло, на мне и кончилась: какие-то части тела шевелились, какие-то казались парализованными усталостью. Наконец, набережная.

Река была затянута густым маревом тюлевого тумана. Пока сержант возился с привязанной у пристани двухвесельной лодкой, я огляделся по сторонам. Дома, мимо которых мы прошли, истаивали в молочном чаду тумана, как миражи, в полуразмытых просветах виднелись разнесенные расстоянием окна, вверху, из белого ничто, торчали обугленные печные трубы, а мостовая и тротуар набережной были усеяны невообразимым мусором. Мусор я заметил, пока когда плелся за плоской спиной милиционера, но только теперь разглядел его как следует. Горами, вздымавшимися иногда почти до первого этажа, лежали, шевелясь на ветру, скомканные газеты, бумажные и целлофановые обертки, разбитые бутылки, яичная скорлупа, пищевые отбросы, завязанные вверху на узелок, использованные презервативы, скрюченные запятые окурков, вырванные из переплетов журналы и прочая дрянь. Смотря назад, я недоумевал, каким образом нам удалось пересечь вдоль пространство улицы, не запачкавшись и не погрязнув в скопище отходов человеческого существования.

— Пора, можете усаживаться, — позвал меня угрюмый сержант, и когда я прыгнул в качнувшуюся под ногами лодку, оттолкнулся от гранитного парапета веслом. Лодка скользила, иглой протыкая сизую ватную пелену, берег оторвался мгновенно, точно листок блокнота, противоположная сторона реки была не видна. Сидящего на веслах перевозчика я видел весьма неотчетливо, будто через плохо вымытое стекло: иногда вдруг промелькивали белые, совершающие движения по эллипсу запястья, иногда из влажной известковой занавески выступал нос или свернутая улитка уха. Казалось, что мы движемся по прямой, по кратчайшему расстоянию, но внезапно из тумана выглянула черная чугунная сороконожка, и мы проплыли под дуговым пролетом моста, с кошачьей грацией прогнувшегося над нами. Дворцовый мост. Его ажурные очертания пропали так же неожиданно, как появились... Наше путешествие прошло почти без происшествий, только однажды вода справа по борту забурлила, под днищем кто-то застонал, и чья-то растопыренная ладонь легла на край лодки. Резким движением вырвал мой перевозчик весло из уключины и с размахом рубанул им по судорожно вцепившимся пальцам. Рука с новым стоном исчезла.

Первый раз я перепугался непередаваемо, ощутив как сжавшееся сердце проткнули булавки ужаса, точно портновскую матерчатую подушечку; но впоследствии, когда руки с гнетущим стоном появлялись то на одном, то на другом борту, а сержант, раздраженно шепча: “Сволочи, фраера!”, отгонял пытавшихся забраться в лодку мокрым веслом, от чего на меня рассеиваясь летели брызги, страх постепенно уменьшился наподобие затухающего эха.

Наконец лодка уперлась носом в причал в виде спускавшихся в воду гранитных ступеней, охраняемых каменными львами, которые со щенячьей игривостью трогали лапой каменные шары. Ступив на берег, я заметил, что в разинутой пасти правого льва лежит скрученная в трубочку записка. Сержант поднялся вслед за мной по ступенькам и остановился, не зная, что сказать. Несколько минут стояли мы молча, с чувством неудобства переминаясь на месте, наконец, повторив слова своего начальника и пожелав мне успеха, он повернулся было, собираясь спуститься и отправиться в обратный путь, как внезапно его внимание привлекла обыкновенная табличка, используемая для обозначения названий, на которой отчетливо было выведено “р. Нева”. Мой вожатый сделал шаг вперед, я тоже вгляделся и увидел, что название перечеркнуто чернильным карандашом, а сверху подписано: “река Лета”, ерническим разбегающимся почерком. Шепотом ворча в свои рыжие усики не предназначавшиеся для моего слуха ругательства, сержант наклонился над табличкой и рукавом кителя стер карандашную надпись. Потом, обернувшись, внимательно посмотрел на меня. Я сделал вид, что ничего не заметил, и он, спустившись по ступенькам вниз, пропал в банном влажном конденсате. Когда замолкли визгливые вскрики уключин и плеск весел, я спустился за ним следом и вынул из разверстой львиной пасти записку. Развернул. Всего одно предложение, написанное знакомым карандашом: “В вашем распоряжении 3 дня”.

В полном одиночестве стоял я опять на пустынной набережной. Туман постепенно рассеивался, и по левую от меня руку все отчетливей проступали зеленоватые контуры Зимнего дворца, напоминающие позу полуобнаженной античной статуи-наяды. Не зная, что делать, не понимая, что от меня требуется, с грузом неопределенной тяжести на душе и еле шевеля ногами, поплелся я в сторону Александровского сада.

Мое сознание впало в дымную прострацию, машинально переступая и обходя груды уже описанного мусора, я по инерции расставлял на тротуаре пунктир шагов и ощущал герметически полное отсутствие желаний.

Пройдя мощенную булыжником часть площади и свернув налево, я внезапно заметил на угловом здании знакомую застекленную вывеску журнала “Нева”. И тут меня посетила идея зайти и проведать моего старинного приятеля, редактора отдела прозы, у которого лежало несколько моих рассказов и которому я обещал зайти еще на прошлой недели. Этот редактор, рано полысевший, худой, со впалыми щеками вопросительный знак, всегда с большим и, конечно, импонирующим мне почтением отзывался о моих работах: превосходно, волнительно, очень красиво, хотя за десять лет нашего знакомства не сумел напечатать ни одной моей строчки.

Правда, ровно месяц назад в высокоумных верхах журнала начались очередные акробатические пертурбации, главный редактор скоропостижно вышел на пенсию, в неопределившейся суматохе борьбы за власть, по мнению моего приятеля, складывался удобный момент для прорыва целомудренной девственной плевы цензуры: “Второй раз такой случай представится через сто лет, надо попробовать, кажется, ниппель сможет пропустить воздух”, — сказал он тогда... Уже собираясь схватиться за отделанную бронзой дверную ручку, подчиняясь невнятному порыву, я оглянулся в сторону истаивающих в тумане, точно леденец за щекой, деревьев Александровского садика и на одной из скамеек заметил сидевшего вполоборота субъекта в таком же, как у меня, черном свитере и черных брюках, с ловкостью опытного филера наблюдавшего за мной через газету. Иллюзия длилась короткое мгновение, в следующую секунду скамейка оказалась пустой, и я, рванув тяжело поддавшуюся дверь на себя, вошел.

Беломраморная лестница, как всегда, была стыдливо укутана ковровой дорожкой, изношенной на гребне ступеней. В удивительной непривычной тишине, никого не встретив, поднялся я наверх, не слыша стрекота пишущих машинок и голосов, прошел через вестибюль, где обычно сидела цикада-секретарша, и, сделав несколько шагов по коридору, в изумлении остановился перед заколоченной неструганными досками дверью кабинета моего приятеля. Торча и роясь, словно мухи, шляпки гвоздей со всей определенностью намекали на произошедшие перемены. Я обернулся и посмотрел на также заколоченную дверь напротив, ведущую в чертоги высокой поэзии, где раньше обитала моя знакомая, правда, совсем другого рода — милая длинноногая гетерка, с пенной гривой густых каштановых волос, молоденькая девчушка с полной волнующей грудью. В этой маленькой комнате неоднократно, пользуясь частыми отлучками ее шефа, заведующего отделом поэзии, я распластывал ее на потертой коленкоровой обивке старинного письменного стола, где мы предавались тому, что всегда начинается пленительно, а заканчивается рутинно. На том самом столе, за которым ее шеф толстым редакторским карандашом раздраженно чиркал листки с рифмованной мутью вроде: “Мои товарищи — писатели и зодчие, но всей душою с вами я, товарищи рабочие!”, или в идиотическом припадке вдохновения своим каллиграфическим почерком чиновника сам творил подобные вирши, на этом самом не приспособленном для любви и жестком ложе я испытал немало восхитительных мгновений, ласкаемый опытной рукой миловидной простушечки. Может, поэтому я здесь, в этом чертовом канцелярском аду, подумал я, и расстроенный, разочарованный поплелся обратно.

Уже собираясь спуститься вниз, почти машинально бросил я взгляд в сторону двери, что вела в непроходимые дебри кабинета главного редактора, и с удивлением заметил тонкую полоску желтого света, пробивавшуюся через плохо прикрытую дверь и лежавшую на полу, точно полоска приклеенной бумаги. Терять мне было нечего, я толкнул дверь и вошел. За легендарным столом с огромными тяжелыми тумбами красного дерева сидел молоденький милиционер в фуражке, и, ковыряя спичкой в зубах, лениво листал газету “Искорку” десятилетней давности. Третий встреченный мною человек принадлежал к известному сословию служивых людей, что на этот раз меня обеспокоило.

Сидевший в фуражке милиционер, с одновременно детским и старчески сморщенным лицом, с явным недоумением посмотрел в мою сторону, отложил пожелтелую от времени и захрустевшую газету и строгим голосом спросил:

— Товарищ, вы, кстати, по какому вопросу, что-нибудь принесли?

Несколько секунд молча глядя на него, на просторное зеленое суконное поле его стола, на котором, кроме аккуратно, вчетверо сложенной газеты, ничего не было, на абсолютно голые щеки пустых стен, они отливали бело-голубой монастырской известкой, я спохватился и стал суетливо шарить по карманам. Карманов в наличии имелось три: в левом брючном, плоско прижавшись, лежала неизвестно как застрявшая двухкопеечная монета, в правом, за исключением дырочки, через которую я мизинцем потрогал свое бедро, ничего не было. Но засунув руку в задний карман, покопавшись там, я вынул совершенно забытый листок с тремя четверостишиями и с деятельной готовностью положил его на зеленое сукно.

— Вот.

Сосредоточенно нахмурив лоб, совсем превратясь в морщинистого молодого старичка, милиционер подтянул листок поближе, по-детски шевеля губами, медленно прочел написанное, и остолбенело уставился на меня.

— Это что такое? Вы что издеваетесь?

Мое авторское чувство сжалось в клещах естественной обиды, и, стараясь как можно суше, я ответил:

— Это стихи.

Сидящий за столом еще раз внимательно прочел зажатый толстыми квадратными пальцами листок и подвинул его поближе ко мне.

—- Откуда вы такое взяли? Мы такое не принимаем.

— А что вы принимаете? — голосом, напоенным ядом насмешки, заранее ею обороняясь, задал я вопрос.

— Как что? Книги разные, журналы, потом это, да — старинные издания, кто что найдет.

Теперь пришел мой черед удивляться.

— А рукописи, что вы делаете с рукописями?

— С рукописями? Нам про это ничего не говорили. Сказано было так: книги принесут — бери, только чтоб не очень много и чтоб переплет был незамордован, а то, бывает, совсем рваненький приносят. И журналы бери, и газеты бери, и сочинения разные. А про рукописи, про них уговора не было.

Внезапно мне стало скучно. Будто обмотали мне душу сырыми рваными тряпками, запутали мохнатой теплой паутиной, стерли мною пыль с засиженных мухами полок и, скомкав, засунули подальше от чутких глаз, в серую глубину полого ничто. Бедный придурок, с сожалением подумал я о сидевшем передо мной морщинистым молодом старичке в милицейской фуражке, ведь все это уже было.

— Вы не расстраивайтесь, — услышал я его участливый голос, видно, обеспокоенный моим жалким видом, — не стоит того. Ищите, может, и вы чего-нибудь найдете.

— Игнатьич, — вдруг громко крикнул он, когда я потянулся за своим листком; на его зов из-за полуприкрытой двери в глубине кабинета появился старикан в валенках с галошами, с яичными крошками в густой седой бороде, дожевывающий что-то на ходу,Игнатьич, проводи, пожалуйста.

И опять ко мне:

— А вы, как найдете книгу — сразу приносите. Я вас запомню, я у вас первого возьму, только переплет, желательно, покрепче, а так обязательно.

Игнатьич, ворча что-то под нос, зашаркал галошами впереди меня, шепча, что вот ходют, ходют, а двери не закрывают, и чего ходют, чего людям дома не сидится, и так далее, на что я не очень обращал внимание, спускаясь за ним по ковровой дорожке, не то думая, не то прислушиваясь к уголькам ощущений внутри меня, дымные струйки которых переплетались, создавая неясный многоголосый симфонический хор, многослойностью напоминающий пирожное наполеон. И вышел в широко распахнутую Игнатьичем дверь.

Не глядя по сторонам, топал я по медленно просыхающему тротуару, думая о своей дырявой дурацкой судьбе. Хотя мое сознательное детство прошло в одном южном городке, куда меня перевезли в двухмесячном возрасте, родился я здесь, в бывшем престольном Питере, что сыграло свою роль. Только родившись, я уже вступил в конфликт с окружающим меня миром, так как я этому миру не понравился, да и он, кстати, пришелся мне не очень по душе, что я и не собирался скрывать. Как говорили, я кромсал криком воздух, и его лохмотья, словно пух, выпущенный из подушки, кружились и опускались на пол. Кричал я, не переставая, каким-то особенно визгливым и неприятным голосом, от чего у слушателей через пятнадцать минут начинала болеть голова; через полчаса им казалось, что скоро они сойдут с ума; а еще через час в них вкрадывалось неодолимое желание закрыть передо мной дверь только что открывшейся жизни. Та особа, о которой мне впоследствии сказали, что она — моя мать, утверждала, что с содроганием слышала мой голос через этаж, ибо он напоминал ей пожарную сирену.

Здесь просто напрашивается одна аналогия. Известно, что суть любого поэта проявляется как бы в трех ипостасях: его мировоззрении, голосе и судьбе. К тому моменту, когда будущий поэт осознает себя им, его мировоззрение уже отмечено необщим выражением. Как утверждают, он обладает способностью видеть все не так, как другие, в данной ему жизни. И имея необщий голос, начинает свой опасный монолог. Совершенно естественно, что действительность, для которой в первую очередь необходимо сохранить потенциальную энергию, то есть хранить консервативный покой, недовольно реагирует на мешающие ей звуки (обязательно, иначе движение было бы именно общим, а не направленным против шерсти). Так начинается конфликт. Так зарождается судьба. По мере того, как конфликт расширяется — это можно представить себе как разверзающуюся бездну под ногами — поэту удается еще более углубить свое мировоззрение, вглядываясь в бездну. Ему открываются безумные истины. Голос крепнет. Судьба, как яйцо, начинает давать трещины. Еще. Опять. Истины. Голос. Мировоззрение. Судьба. Опять голос. Еще мировоззрение. И скоро уже конец. Конец судьбы, но не голоса. Для последнего же — чаще всего — новое дыхание.

Наверное, понятно, куда я веду. У меня уже с первых дней обозначился явный протестантский конфликт с окружающей действительностью. О воздействии своего голоса я уже упоминал. Кроме того: все, и в первую голову молодая особа, ставшая матерью, нашли, что я необычайно уродлив. Кирпично-красное сморщенное существо, — влажно-сопливая рожица, скрюченные пальчики, похожие на кошачьи коготки; существо, не признающее никого вокруг. Как оказалось, родившись, словно по строгому хронометражу ровно через известный срок, я появился некстати: у мужа еще неизвестной мне молодой особы назревали определенные трудности со Временем; трудности, которые и заставили его лет так на пять переехать в места не столь отдаленные, в один южный городок, где он когда-то родился. Я даже не подозревал, что тучи над моей головой сгущаются и назревают фурункулы неприятностей. Судьба уже пророчила мне всевозможные испытания, но в самый последний момент, когда гроза, казалось, вот-вот разразится (ящеркой-молнией мелькала мысль не брать меня совсем), в мою судьбу вмешалась первая женщина.

Она была дежурным врачом в родильном доме — одинокая, среднеарифметических лет, среднегеометрической судьбы — и пожелала приютить меня под своим синим чулком, простите, своим крылом. Произошла обычная вещь — аберрация. На меня посмотрели под новым ракурсом: я оказался кому-то нужен. Но женщины, сороки-воровки, они подчас прямолинейны как стрела: то, что понравилось одной, тут же приобретает ценность новизны. Моя судьба стала клониться в обратную сторону. Мученическая биография поэта откладывалась на неопределенный срок; я обретал любимых родителей и возможность путешествия, собираясь на пять лет покинуть Питер.

Нельзя сказать, что полоса осложнений для меня и окружающих на этом кончилась: скорее, произошла перестановка сил. Мое окружение, поняв бесполезность борьбы, отступило, выкинуло белый флаг, и вместо колючей щеки неприятия, я ощутил ласковое прикосновение, полное любви и умиления. Умиляло, конечно, все. Мой крик казался теперь достаточно музыкальным: возможно, в будущем я буду оперным певцом или музыкантом. Несмотря на стесненные материальные обстоятельства, уже прикидывалось, какого самого лучшего учителя музыки мне следует нанять. Мое уродство тоже, как ни странно, постепенно стало пропадать: во вчерашнем существе, напоминавшем ободранную кошку или кролика, стали проявляться какие-то знакомые фотографические черты. Иногда я становился похожим на нашего двоюродного дедушку из Киева, который, хотя и не блистал красотой, зато обладал хорошими манерами и занимал прочное общественное положение. Иногда моя мама, превращаясь почти в ясновидящую, пыталась сквозь слезы на глазах рентгеном предчувствий разглядеть на моем морщинистом челе признаки особых мыслей и предназначений. Ее слезы были прозрачны, как неосуществленные мечты и супружеские разочарования. Она мечтала, как возьмет меня под руку и войдет в хрустальный бело-бежевый зал филармонии, бывшее Дворянское собрание. Она торопила время: я был галантен и высок; мама улыбалась, прижимая платок к глазам, и была готова простить мне авансом все, что угодно. Даже тот случай, когда я злорадно испортил одному военному новый замечательно выглаженный мундир, а военный вытащил зачем-то из кармана носовой платок и выглядел при этом глуповато. Военные, как и женщины, очень целомудренно подходят к своему внешнему виду, ибо внешним видом выражают свое отношение к действительности и окружающим. Дело происходило в самолете, летевшем к месту пятилетней ссылки, но внезапно...

...некий новый звук отвлек меня от приятно-растяжимых резиновых воспоминаний; только что, глядя себе под ноги, я изменил плоскость рассеянного взгляда — и вспомнил, где нахожусь. Туман совсем поредел, я стоял на мостовой, посередине Большой Морской, в окружении неизвестно откуда взявшейся толпы. Нет, толпа не обращала на меня никакого внимания, она струилась, волновалась вокруг моей неподвижной фигуры, точно морские волны вокруг утеса, поглощая и не умея поглотить его до конца. Все явно чего-то ожидали. Наконец двери дома петербургского генерал полицмейстера Чичерина распахнулись, и облегченно вздохнувшее скопище людей стало всасываться открывшимся чревом, словно пыль трубой пылесоса. Увлекаемый потоком, не имея возможности шевельнуться и переставляя ноги просто поневоле, вместе со всеми я поднимался по достаточно крутой лестнице, иногда раздраженно пытаясь выпасть из этого округленного множества, вырваться и исчезнуть. На второй площадке мне вроде бы удалось прижаться к стеночке между двумя пилястрами из искусственного мрамора, но тут мне на плечо легла рука человека в штатском, с характерной квадратной головой и квадратной челюстью, который прошептал: «Товарищ, не валяйте дурака, собрание добровольно-принудительное» и подтолкнул меня вслед остальным. Уже перед самым входом в зал мне удалось развернуться, и я увидел, что вся поднимающаяся масса разбита на колонны такими же людьми в штатском, с квадратными головами, точно на демонстрации, а словосочетание «добровольно-принудительно» сквозняком летало над головами.

В круглом зале, в который мы вошли, как мне показалось, шло обычное отчетно-перевыборное собрание. Мне удалось притулиться сбоку у окна, что выходило на Мойку; комариное стрекотание голосов от украшенного кумачом возвышения до меня почти не долетали, и я от нечего делать стал разглядывать присутствующих. Труднее всего приходилось тем, кого разместили в первых рядах: стремясь сохранить внимательное и серьезное выражение лиц, они напряженно таращились в сторону очередного выступающего, некоторые, чтобы случайно не заснуть, вставляли в глаза распорки из пальцев, поддерживая постоянно закрывающиеся верхние веки, некоторые подпирали головы сжатыми кулаками. Зато в задних рядах жизнь била ключом. Наиболее дальновидные, скрываясь за спинами впереди сидящих, листали шелестящие газеты и журналы в мягких обложках, другие убивали время различными играми: отгадыванием хитроумных ребусов и кроссвордов; высокоинтеллектуальной «пикойфамой»; простой, но требующей определенной смекалки игрой в дореволюционные «крестики-нолики»: по всему клетчатому полю, до пяти крестиков подряд; толстяк в рубашке, с рукавами, закатанными двумя баранками, постоянно протирающий потеющую лысину носовым платком, высунув от удовольствия кончик языка, вычеркивал эскадру для будущего «морского боя», а двое мужчин средних лет, в костюмах с галстуками, с внешностью университетских доцентов, разбирали слово «электрификация» на всевозможные компоненты, образуемые из тех же букв: «рок», «фикция», «кал» и так далее — кто больше. Сидящая в самом укромном углу парочка в уже замеченных мною защитного цвете тужурках целовались взасос, не обращая ни на кого внимания, молодой человек, повернутый ко мне стриженным затылком, шарил по телу своей соседки, будто искал нечто определенное; иногда приподнимая край ее юбки, показывал желающим приятную линию ее бедра, засовывал два пальца под резинку, на которой держался ее чулок, пару раз запускал руку в пространство юбочного раструба; и те, кто не запасся другим развлечением, с интересом наблюдали за их возней.

Внезапно всеобщее внимание было привлечено громким голосом с эстрады.

— Товарищи, — громко воззвала вставшая из-за кумачового стола женщина с черной курчавой бородой, кое-где кокетливо переплетенной цветными ленточками, — начинается тайное голосование по вопросу, который будет сообщен позднее. Тех, кто «за», прошу поднять руки!

На мгновение зал выжидательно замер. Но уже в следующее мгновение над головами вырос лес поднятых рук; толстяк с потной лысиной по ошибке поднял руку с листком, старательно расчерченным для «морского боя», молодой человек со стриженным затылком, одной рукой оглаживая обнаженное колено своей соседки, другую восторженно поднял вверх и даже пошевелил растопыренными пальцами. Не понимая, что делаю, я тоже по инерции
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Похожие:

Михаил Берг Возвращение в ад (повесть) © Михаил Берг Nous revenons toujours 1 iconМихаил Берг Веревочная лестница © Михаил Берг От
Цитата того удивительного и прекрасного времени (конца 70-х — начала 80-х), когда свобода стоила так дорого, а ее ощущение незабываемо....
Михаил Берг Возвращение в ад (повесть) © Михаил Берг Nous revenons toujours 1 iconМихаил Берг Между строк, или читая мемории, а может, просто Василий Васильевич

Михаил Берг Возвращение в ад (повесть) © Михаил Берг Nous revenons toujours 1 iconЮрий Николаевич Ерофеев Аксель Берг Ю. Н. Ерофеев Аксель Берг предисловие
Интернет, – изменили мир. Поэтому имена выдающихся ученых, внесших существенный вклад в развитие радиоэлектроники – от А. С. Попова...
Михаил Берг Возвращение в ад (повесть) © Михаил Берг Nous revenons toujours 1 iconБерг раисы львовны
Берг Р. Л. Относительная частота мутаций в хромосомах Drosophila melanogaster // Докл. Ан СССР. 1934. Т. № С. 234–236
Михаил Берг Возвращение в ад (повесть) © Михаил Берг Nous revenons toujours 1 iconБерг раиса Львовна
Р. Л. Берг – крупный специалист в области популяционной и эволюционной генетики, эволюционной морфологии растений, истории науки
Михаил Берг Возвращение в ад (повесть) © Михаил Берг Nous revenons toujours 1 iconМихаил Федорович Петр III
В 1613 г семнадцатилетний Михаил Романов взошел на русский трон. Смута закончилась. Началось тяжелое, медленное воссоздание храмины...
Михаил Берг Возвращение в ад (повесть) © Михаил Берг Nous revenons toujours 1 iconПод куполом / Under the Dome (2013) web-dlrip (Сезон 1 / Серии 1-10...
Озвучка: Евгения Тихонова, Пётр Иващенко (Гланц), Михаил Суслов, Михаил Шорыгин, Владимир Курдов
Михаил Берг Возвращение в ад (повесть) © Михаил Берг Nous revenons toujours 1 iconУниверсальных, полезных бесплатных комплексных
Михаил Хазин, Неокон: «Золотой век» мировой экономики окончился. Михаил Хазин, президент компании «Неокон»
Михаил Берг Возвращение в ад (повесть) © Михаил Берг Nous revenons toujours 1 iconМихаил Булгаков Программа тура
...
Михаил Берг Возвращение в ад (повесть) © Михаил Берг Nous revenons toujours 1 iconМихаил Васильевич Ломоносов
Михаил Васильевич Ломоносов великий русский учёный-энциклопедист, естествоиспытатель и филолог, поэт и художник, философ естествознания,...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
shkolnie.ru
Главная страница