Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1




НазваниеЭми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1
страница8/24
Дата публикации29.10.2014
Размер4.71 Mb.
ТипДокументы
shkolnie.ru > Философия > Документы
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   24

8. Ловец призраков
Я должна поблагодарить Международную службу государственных сборов, ибо именно она привела нас к алтарю.

Мы жили вместе вот уже три года, два из которых – закончив колледж. Следуя нашей общей мечте «существенно изменить жизнь», мы начали работать в социальной сфере. Саймон – советником в организации «Возможность», поддерживающей трудных подростков, имевших судимость, я участвовала в программе «Не упусти свой шанс», помогающей беременным избавиться от наркотической зависимости. Мы получали очень мало и, узнав, какая сумма удерживается ежемесячно с наших доходов, подсчитали, сколько смогли бы сэкономить, если бы подали заявление об объединении выплаты: целых триста сорок шесть долларов в год!

Ослепленные этим немыслимым богатством, мы устроили дискуссию по поводу того, поощряет ли правительство таким образом вступление в брак, и пришли к выводу, что налоги в данном случае являются скрытой формой принуждения. Так зачем же отдавать правительству эти самые триста сорок шесть долларов? Для покупки оружия? На эти деньги мы смогли бы купить новые динамики. Я отлично помню, что идея вступить в брак принадлежала Саймону: «Как ты думаешь, не стоит ли нам подать заявление о совместной выплате?»

Мы поженились неподалеку от Рододендроновых садов в Голден Гейт Парке. Бракосочетание на свежем воздухе было, как мы полагали, романтичным и к тому же, что немаловажно, совершенно бесплатным. Но в тот июньский день дул пронизывающий ветер, вздымая платья и трепля волосы, так что на свадебных фотографиях все выглядели расхристанными. Пока священник благословлял наш брак, парковый служащий прервал церемонию: «Я очень извиняюсь, ребята, но вам нужно специальное разрешение, чтобы устраивать здесь сборища подобного рода». И мы, наспех обменявшись клятвами в верности друг другу до гробовой доски, похватали припасенные для пикника угощения и свадебные подарки и отволокли их обратно, в нашу тесную квартирку на Стеньян стрит.

Свадебные подарки по своей никчемности можно было сравнить с глазурью для торта. Ни одной вещи, которая могла бы пригодиться в хозяйстве! Вместо простынь, полотенец, ножей, вилок и тому подобного друзья подарили нам всякую ерунду, рекламируемую как «шуточные подарки супругам». Мой бывший отчим, папочка Боб, подарил нам хрустальную вазу. Родители Саймона – увесистый поднос с гравировкой. Остальные члены моей семьи из кожи вон лезли, пытаясь перещеголять друг друга в поиске того, что могло бы остаться в наследство нашим правнукам. От мамочки мне досталась весьма оригинальная металлическая скульптура обнимающейся парочки – творение ее очередного увлечения по имени Бхарат Сингх. Братец Томми преподнес пинбол «пачинко»,19 в который полагалось играть всякий раз, когда он навещал нас. Кевин подарил ящик красного вина, которое мы должны были выдерживать минимум пятьдесят лет. Но после нескольких незапланированных посиделок с друзьями у нас осталась прекрасная коллекция пустых бутылок.

Как ни странно, но подарок Кван оказался гораздо более изысканным. Это была китайская шкатулка из розового дерева с резной крышкой. Когда я подняла крышку, заиграл дребезжащий мотивчик «Какими мы были». В отделении для украшений лежала упаковка чая. «Надолго сохраняет вкус к жизни», – объяснила Кван и многозначительно посмотрела на меня.
В течение первых семи лет нашей совместной жизни мы с Саймоном находили общий язык практически по всем вопросам. В течение следующих семи лет ни о чем не могли договориться. Мы не устраивали дебатов по вопросам усовершенствования процесса судопроизводства, активной жизненной позиции, повышения социальных выплат и другим темам, которые они обсуждали с Эльзой. Мы препирались по пустякам: нагревать или не нагревать сковородку перед тем, как добавлять оливковое масло? Саймон утверждал, что так вкуснее, я не соглашалась. Мы довольно часто ссорились, и со временем это вошло в привычку. Мы начали раздражать друг друга, в то время как любовь постепенно угасала. Мы перестали делиться друг с другом надеждами, мечтами, тайными желаниями, потому что они казались нам слишком туманными, серьезными, даже пугающими: так все невысказанное оставалось внутри, разрастаясь, подобно раковой опухоли, которая пожирает твое тело.

Оглядываясь назад, я порой удивляюсь тому, как долго длился наш брак. Я часто думаю о других супружеских парах, наших друзьях, например. Что удерживает их вместе? Привычка, апатия? Или какое то странное сочетание страха и надежды? Мне всегда казалось, что наш брак ничуть не хуже других, а даже напротив. Во многих отношениях мы выделялись на общем фоне. Мы неплохо смотрелись вместе на вечеринках, поддерживали физическую форму, и у нас была нормальная интимная жизнь. И что самое важное, у нас было общее дело – связи с общественностью, по большей части, с некоммерческими и медицинскими организациями.

За эти годы у нас сложился определенный круг клиентуры – Национальный фонд почек, Фонд исследования опухолей мозга, организация «Руки для добра», две больницы и одна весьма омерзительная, но прибыльная клиника косметической хирургии, настаивающая на публикации фотографий женских ягодиц до и после липоксации. В своем доме мы выделили комнату для работы. Я выполняла функции фотографа, дизайнера, печатника и верстальщика. Саймон готовил продукцию для публикации, договаривался с клиентами, покупал шрифты и расплачивался по счетам. Надо сказать, что мы относились друг к другу с подчеркнутым уважением: договаривались по вопросам выпуска брошюр, размера шрифтов, содержания заголовков. В этом плане мы действовали очень профессионально.

Друзья твердили нам: «Ребята, вам очень повезло». В течение этих лет я пыталась убедить себя, что они недалеки от истины. Мне казалось, что наши размолвки несерьезны и не стоит придавать им значение, как не стоит придавать значение занозам или легким вмятинам на автомобиле. Все поправимо, думала я, все в наших руках.

Три года назад скончался мой крестный, Дадли. Несмотря на то, что Дадли, некогда работавший бухгалтером, не видел меня с пеленок, он завещал мне акции одной небольшой компании, занимающейся генной инженерией. Когда он умер, эти акции ничего не стоили. Но к тому времени, когда его душеприказчик вручил их мне, генетическая компания стала государственной, акции несколько раз подскочили в цене, и, благодаря современным чудесам ДНК, у нас с Саймоном оказалось достаточно денег для того, чтобы купить огромный дом в прекрасном квартале Сан Франциско, несмотря на заоблачные цены. Но потом мамочка предложила мне поделиться нежданным наследством с братьями и Кван. Она заявила, что я толком и не знала Дадли, а он когда то был папиным другом. Она права, рассудила я, в глубине души надеясь, что Кевин, Томми и Кван благородно откажутся, оценив мой великодушный жест. Зря надеялась. Особенно меня поразила Кван: она визжала и приплясывала, словно участница телешоу «Колесо фортуны». После раздела наследства и уплаты солидной суммы в государственную казну, у нас едва хватало на частичную оплату скромного домика в сомнительном квартале.

В результате поиски жилья заняли больше года. Саймон предлагал дом в стиле пятидесятых, со всеми удобствами, в туманном районе Сансет, который, по его мнению, мы смогли бы продать через пару тройку лет за двойную цену. Я мечтала о скромном домишке в викторианском стиле на Бернал Хайтс, домишке, который мы со временем смогли бы рассматривать как «дом, милый дом», а не как объект для вложения денег. «Ты хочешь сказать: „халупа, милая халупа“», – съязвил Саймон, осмотрев жилище.

Мы так и не смогли договориться по этому вопросу. Конечно, все зависело от нас; оба понимали, что длительное проживание в помойной яме невозможно без пылкой, неукротимой страсти, когда ничего не имеет значения, кроме жарких объятий на узком любовном ложе. Мы, кстати, давно уже обзавелись огромной кроватью и одеялом с электрическим подогревом.

Как то летом, туманным воскресным днем мы случайно наткнулись на вывеску «Добро пожаловать» на фасаде строения, состоящего из шести секций. Строение принадлежало какому то жилищному кооперативу и располагалось по соседству с шикарным районом Пасифик Хайтс. Соседство, однако, было весьма условным, ибо окна и двери задней части строения, выходящей на Вестерн Эдишн, были наглухо заколочены стальными щитами. До Пасифик Хайтс с его богачами, содержащими горничных, работников для выгула собак и имеющими по два лишних дома – три квартала; цены, соответственно, тоже на три порядка выше.

Мы вошли в холл. Саймон взял брошюру, испещренную рекламными призывами. «…Комфортные двухуровневые квартиры в жилищном кооперативе, расположенном в нижней части Пасифик Хайтс, – прочел он, – который представляет собой престижный, некогда грандиозный особняк в викторианском стиле, построенный в 1893 году знаменитым в то время архитектором Арчибальдом Мэйхью». В брошюре также расхваливались десять комнат и место для парковки по цене, слегка превышающей возможности нашего бюджета. То, что мы могли себе позволить, включало пять комнат (или шесть, но без гаража).

Я позвонила в пятую секцию.

– Очень недорого, учитывая соседство, – заметила я.

– Это ведь даже не кондоминиум, – сказал Саймон, – я слышал, что в этих кооперативах нужно подчиняться каким то безумным правилам. Без их разрешения даже новую лампочку нельзя вкрутить.

– Посмотри на эти перила. Неужели они из дерева? Прелесть, правда?

– Это подделка. Глянь на эти завитушки. Они слишком правильной формы.

Видя, что Саймон, мягко говоря, не в восторге, я уже было собралась предложить ему уйти, как вдруг на лестнице послышались быстрые шаги и раздался мужской голос: «Секундочку, я спускаюсь». Саймон как бы невзначай сжал мою руку. Я уже и забыла, когда он брал меня за руку. Несмотря на все его скептические реплики, ему, должно быть, понравился дом – в достаточной степени, чтобы создать видимость счастливой, финансово устойчивой супружеской пары.

Агент по продаже недвижимости и автор рекламной брошюры в одном лице оказался молодым, опрятно одетым, лысеющим мужчиной по имени Лестер Роланд или Роланд Лестер. У него была отвратительная манера громко прочищать горло, тем самым создавая впечатление, что он либо лжет, либо вот вот сделает обескураживающее признание.

Он протянул нам свою визитку.

– Вы уже приобретали недвижимость в этом районе, мистер и миссис…

– Бишоп, Саймон и Оливия, – пояснил Саймон. – Мы сейчас живем в Марина Дистрикт.

– Тогда вам должно быть известно, что это один из лучших спальных районов города.

Саймон и бровью не повел.

– Вы имеете в виду Пасифик Хайтс, а не Вестерн Адишн?

– А, да вы настоящие профи! Хотите сначала осмотреть подвал, я полагаю?

– Ну. Давайте побыстрее покончим с этим.

Лестер добросовестно показывал нам раздельные счетчики и цистерны с горячей водой, общую бойлерную и медные трубы, в то время как мы уклончиво хмыкали с искушенным видом.

– Вы, наверное, обратили внимание, – Лестер в очередной раз прочистил горло, – что фундамент здания кирпичный?

– Да да, – Саймон одобрительно кивнул.

Лестер нахмурился и выдержал театральную паузу.

– Я упомянул об этом, потому… – он снова закашлялся, – потому что, как вы знаете, многие банки не финансируют здания с кирпичными фундаментами. Боятся землетрясений, знаете ли. Но домовладелец согласен на совместную ответственность по закладной, по ценам, действующим на рынке, если у вас будут соответствующие правомочия, разумеется.

Вот оно что, подумала я. Поэтому здесь такие низкие цены.

– А что, уже были проблемы со зданием?

– Нет, что вы, ничего подобного. Разумеется, оно подверглось естественной осадке, пришлось сделать косметический ремонт, трещины, обычное дело… У всех старых зданий имеются морщины – это привилегия возраста. Черт, нам бы всем так выглядеть в сто лет! И еще. Этот старичок благополучно пережил землетрясение восемьдесят девятого. Я уж молчу о том, которое было в восемьдесят шестом… Этого не скажешь о новых зданиях, не так ли?

Тон Лестера был чересчур страстным, на мой взгляд. Я вдруг почувствовала мерзкий запах плесени, доносившийся из темных сырых углов. В одном углу увидела груды старых чемоданов, изъеденных мышами и покрытых пылью. В другом – какие то ржавые железки: старые автомобильные запчасти, штанги, коробки с инструментами; своего рода памятник одному из прежних жильцов, а точнее, избыточному уровню тестостерона в его крови. Саймон отпустил мою руку.

– Для этой секции предусмотрено только одно место в гараже, – сказал Лестер, – но вам повезло, что жилец во второй секции слепой, и вы сможете арендовать его место в гараже.

– Сколько? – осведомился Саймон, в то время как я брякнула:

– У нас только одна машина.

На что Лестер с безмятежной улыбкой Чеширского кота ответил:

– Ну, тогда все упрощается, не правда ли?

Мы начали подниматься по узкой лестнице.

– Я хочу показать вам черный ход, которым когда то пользовалась прислуга, чтобы попасть в нужную секцию. Да, кстати, в двух шагах отсюда имеется потрясающая частная школа, просто супер. К третьему классу эти чертенята уже знают, как разобрать по косточкам триста восемьдесят шестой компьютер и усовершенствовать его до четыреста восемьдесят шестого! Чему их там только не учат в наше сумасшедшее время!

Мы с Саймоном, не сговариваясь, грянули: «У нас нет детей». И ошарашенно уставились друг на друга. Лестер ухмыльнулся и проговорил:

– Что ж, иногда это очень мудрое решение.
В первые годы нашего супружества мы были захвачены мечтой о ребенке. Нас завораживала идея неисчерпаемости генных комбинаций. Саймон хотел девочку, похожую на меня, я хотела мальчика, похожего на него. После шести лет ежедневного измерения температуры, воздержания от алкоголя в период между месячными и секса строго по расписанию мы наконец обратились к специалисту, доктору Брэди, который заявил, что Саймон бесплоден.

– Вы хотите сказать, что Оливия бесплодна? – уточнил Саймон.

– Нет, анализы показали, что все дело в вас, – ответил доктор Брэди, – из вашего анамнеза также следует, что опущение яичек произошло, когда вам было три года.

– Чего? Я этого не помню. Теперь то они опустились. Какое это имеет отношение к делу?

В тот день мы многое узнали о сперме – почему она должна храниться при температуре более низкой, нежели температура тела; именно по этой причине яички расположены снаружи. Доктор Брэди сказал, что бесплодие Саймона не было результатом малого числа сперматозоидов; видимо, он был бесплоден со времени наступления половой зрелости, то есть с момента первой эякуляции.

– Но это невозможно, – сказал Саймон, – я ведь знаю, что я могу… Ну, что… В общем… Ваши анализы неправильные.

– Уверяю вас, бесплодие никоим образом не отражается на мужском достоинстве, сексуальном влечении, эрекции, эякуляции или возможности удовлетворять партнера… – бесстрастно произнес доктор Брэди.

Я заметила, что он употребил слово «партнер», а не «супруга», будто желая подчеркнуть множественность вариантов как в прошлом, так и в настоящем и будущем. Далее он пустился в рассуждения о сути эякуляции, физиологии эрекции и прочей ерунде, не имеющей ничего общего с крошечными резиновыми сапожками, стоящими на нашем комоде, детскими книжками, которые моя мама уже начала собирать для будущего внука, воспоминаниями о беременной Эльзе, кричащей на Саймона с вершины снежного склона.

Я догадывалась, что Саймон думал об Эльзе, ломая голову по поводу ее беременности. Если она ошибалась, этот факт делал ее смерть еще более страшной трагедией, ставшей результатом нелепой ошибки. Но в то же время Саймон не мог не подозревать, что она лгала ему, что она вовсе не была беременна. Но зачем? И если все таки она была беременна, то от кого? С кем она еще спала? Почему она во всем обвинила Саймона? Ни один из возможных ответов сейчас уже не имел значения…

В первый раз после того пресловутого спиритического сеанса у Кван, который произошел много лет назад, мы с Саймоном стали избегать упоминания имени Эльзы. Теперь мы были связаны негласным обетом молчания, запретив себе обсуждать бесплодие Саймона, беременность Эльзы, а также возможность искусственного оплодотворения или усыновления. Год за годом мы избегали любых разговоров о детях, – вплоть до последней минуты, пока не сообщили подозрительному незнакомцу по имени Лестер, что у нас нет детей. Будто мы приняли это решение много лет назад, и оно с тех пор осталось столь же непоколебимым.

Лестер возился со связкой ключей. «Где то, где то здесь, – бормотал он, – наверняка самый последний… Ну да, как всегда… Вуаля!» Он настежь распахнул дверь и нащупал выключатель. Сначала квартира показалась мне очень знакомой – будто я не раз бывала здесь раньше, тайное место свиданий из моих ночных грез. Вот они, эти тяжелые двустворчатые деревянные двери со вставками из мутного рифленого стекла, просторный холл, обшитый дубом, льющийся из окна свет, древняя пыль. У меня было такое чувство, словно я наконец вернулась домой, только никак не могла понять, успокаивало ли меня это «дежа вю» или пугало. Но когда Лестер бодро провозгласил: «Ну с, начнем наш осмотр с приемной», – «дежа вю» испарилось.

«…Архитектура здания относится к тому периоду, который принято считать готическим возрождением и стилем Истлейк», – рассказывал Лестер. Далее он поведал нам, что в двадцатые годы это место было постоялым двором, предназначенным для коммивояжеров и военных вдов. В сороковые «возрождение готики» превратилось в двадцать четыре скромные однокомнатные квартирки, недорогие по тем временам. В шестидесятые здание стали сдавать студентам, и только в начале восьмидесятых, когда подскочили цены на недвижимость, здание снова возродилось, чтобы приобрести свой нынешний статус «шести кооперативных квартир с повышенной комфортабельностью».

Мне подумалось, что слово «комфортабельность» относится к безвкусной стеклянной люстре в холле. Уместнее было бы сказать «нелепость», так как квартира являла собой результат своих предыдущих «возрождений». Кухня, с ярко красным кафелем и шкафами, отделанными шпоном, давно утратила все признаки своего викторианского происхождения, в то время как стены и потолки комнат были декорированы пышными, но абсолютно бесполезными лепными бордюрами и фризами. Трубы отопления не имели ничего общего с системой отопления. Камины были давно заложены кирпичом. Двери переделаны в стенные шкафы. И только красноречие Лестера преображало это бесполезное викторианское пространство, придавая им определенный смысл. Бывшая лестничная площадка, освещенная тусклым янтарным светом, стала «музыкальной гостиной» (идеальной для скрипичного квартета лилипутов). Тесная комнатушка (некогда, вероятно, каморка прачки) превратилась, по мнению Лестера, в «детскую библиотеку», при том, что «взрослая библиотека» в доме отсутствовала. Половина туалетной комнаты со встроенным гардеробом из кедра (другая половина принадлежала соседней квартире) теперь именовалась «комнатой для переписки рукописей». Мы терпеливо слушали болтовню Лестера: слова выпрыгивали из его рта, подобно лягушкам, скачущим в никуда по вощеному паркету.

Лестер, должно быть, заметил, что мы слегка заскучали. Он сбавил обороты и сменил тактику, заострив наше внимание на «идеальной простоте классических линий с легким налетом пыльной старины». Мы кое как осмотрели оставшиеся комнаты – лабиринт разномастных каморок, отягощенных высокопарными названиями, – детская, гостиная, ватерклозет (последняя представляла собой клозет, в котором можно было с трудом разместить стульчак и сидящего на нем, с коленями, плотно прижатыми к двери). В современной квартире все это пространство было бы эквивалентно максимум четырем комнатам.

Оставалась еще одна комната, на втором этаже. Лестер предложил нам подняться по узкой лестнице на бывший чердак, или «гранд будуар». И вот там то мы разинули варежки. Весь наш скептицизм как ветром сдуло, и мы застыли, словно новообращенные, охваченные благоговейным страхом. Перед нами простирался огромный зал, с потолком, плавно перетекающим в стены. По размерам комната ничуть не уступала девяти нижним. В противоположность унылому сумраку третьего этажа она казалась необыкновенно светлой. Ее стены были выкрашены белой краской. Восемь слуховых окон в куполообразном потолке выходили прямо в небо. По небу бежали облака… Паркет под ногами сиял как лед. Саймон сжал мою руку. Я тоже сжала его пальцы.

Здесь у нас появится какая то перспектива, думала я. Здесь мы, может, придумаем, как заполнить пустоту.
В день, когда мы въехали, я принялась отскребать краску со стен в детской, которая вскоре стала моим кабинетом, моей «святая святых». Лестер сказал, что стены комнаты обшиты красным деревом с необычным рисунком, и мне не терпелось обнажить это сокровище. Вооружившись скребком и задыхаясь от резкого запаха краски, я воображала себя археологом, изучающим пласты предыдущих цивилизаций и пытающимся воссоздать историю по типам покрытий. Перво наперво следовало соскоблить латекс цвета шампанского, нанесенный, по всей видимости, чтобы воссоздать атмосферу флорентийского монастыря. Затем отшелушить все наслоения предыдущих десятилетий – зелень восьмидесятых, психоделический20 оранжевый семидесятых, хипповый мрак шестидесятых, детскую пастель пятидесятых. Затем – оборвать остатки обоев с золотыми бабочками, купидончиками, несущими корзиночки с примулами и другими элементами флоры и фауны, принадлежащими ушедшим поколениям, которые таращились на эти стены бессонными ночами, сидя у постели простуженного ребенка или чахоточной тетушки.

Неделю спустя, когда я удалила последний слой штукатурки, под ней обнажилось не красное дерево, а самая обыкновенная дешевая сосна, частично обуглившаяся, частично пораженная плесенью. Вообще то я – человек, не склонный к жестокости, но в тот момент я саданула по стене ногой с такой силой, что одна из досок просела, выставив напоказ клочок жестких седоватых волос. Я испустила душераздирающий вопль – не хуже, чем во второсортном фильме ужасов. В комнату ворвался Саймон, размахивая лопаткой – надеясь, вероятно, с ее помощью одолеть серийного убийцу. Я показала ему то, что, по моему мнению, имело непосредственное отношение к ужасному нераскрытому преступлению.

Через час нам удалось оторвать все гнилые доски. На полу валялись клочки, похожие на гигантские крысиные гнезда. Строитель, вызванный нами для кладки стен, объяснил, что «это» не что иное, как конский волос, использовавшийся в викторианскую эпоху для изоляции. Неплохой способ изоляции, заметил он. Предусмотрительные граждане викторианской эпохи строили свои дома так, чтобы из за стен не доносилось ни единого неприличного звука – ни криков любовного восторга, ни желудочно кишечных залпов.

Я упомянула об этом, так как мы с Саймоном не потрудились запихнуть конский волос обратно, и, вероятно поэтому, буквально в первый же месяц, из за стен стали доноситься странные звуки. Между стенами образовалось пустое пространство шириной в фут, ставшее своего рода резонатором, усиливающим звуки во всем здании и преобразующим их в стук, шипение и в то, что отдаленно напоминало уроки ламбады, которые, очевидно, проводились прямо в нашей спальне.

Всякий раз, когда мы пытались объяснить суть неполадок, я принималась воспроизводить доносившиеся из за стен звуки: тинк тинк тинк, бум па, бум па, бум па, ш ш ш ш. Саймон приводил уместные, с его точки зрения, примеры: бренчание расстроенного пианино, порхание воркующих голубков, треск ломающегося льда. Мы так отдалились друг от друга, что даже такие вещи воспринимали совершенно по разному.

Еще одна странная, на мой взгляд, деталь: Саймон отсутствовал всякий раз, когда раздавались самые невыносимые звуки. Однажды в душе я услышала, словно кто то насвистывает мелодию из передачи «Своя игра». Я терпеть не могла эту мелодию, но она застряла у меня в голове на весь день. И преследовала еще долгое время.

Строительный инженер предположил, что шум, по всей видимости, доносится из неиспользуемых батарей отопления. Консультант по сейсмической безопасности сказал мне, что, скорее всего, проблема в естественной осадке деревянного каркаса здания. Мама была уверена, что это крысы или даже еноты. Когда то у нее была такая же проблема. Трубочист утверждал, что в старых дымоходах гнездятся голуби. Кевин предполагал, что зубные пломбы могут иногда передавать радиосигналы и что я должна поговорить об этом со своим дантистом. Как бы то ни было, эти странные звуки преследовали нас.

Удивительно, но наши соседи утверждали, что ничего такого не слышат. Только слепой с нижнего этажа ядовито замечал, что мы слишком громко включаем стерео, особенно по утрам, когда он занимается медитацией.

Когда Кван узнала о шипении и стуках, она тут же высказала свое мнение на сей счет:

– Проблема не что то, а кто то. Ага.

В то время как я распаковывала книги, она слонялась по моему кабинету, нюхая воздух, словно собака в поисках своего любимого кустика.

– Иногда призрак теряться, – сказала она. – Хочешь, я поймать его для тебя? – Она протянула мне руку, словно магический ивовый жезл.

Я подумала об Эльзе. Давным давно ее имя исчезло с наших уст, но несмотря на это, ей каким то образом удалось зацепиться где то в закоулках моего мозга, подобно жильцу с правом пожизненной ренты, которого невозможно выселить. Теперь, вкупе с призраками Кван, похоже, она потихоньку выбиралась наружу.

– Никакие это не призраки, – твердо сказала я, – мы просто вытащили изоляцию. В комнате теперь как в горах.

Кван только самоуверенно хмыкнула в ответ. Она положила руку на пол. Ее рука дрожала. Она рыскала по комнате, словно бладаунд, испуская время от времени неопределенное «хм», каждый раз более уверенно. Наконец Кван встала и застыла в дверях.

– Очень странно, – проговорила она, – здесь кто то есть, я это чувствую. Но не призрак. Живой человек, заряженный током, застрял между стенами и под полом тоже.

– Так, может, нам взимать с него арендную плату? – спросила я.

– Живые всегда больше неприятностей, чем мертвецы, – продолжала Кван, – живые надоедать тебе, потому что злые. Мертвые надоедать, только если печальные, потерянные, смущенные…

Я снова подумала об Эльзе, умоляющей Саймона услышать ее.

– Призрак я знаю, как поймать, – сказала Кван. – Моя третья тетенька научить меня. Я звать призрак: «Слушай меня, призрак!» – одно сердце говорить с другое…

Кван уставилась в потолок. Похоже, она не прикидывалась.

– Если это старая женщина, показать свои старые тапочки, разношенная кожа, очень удобно носить. Если это молодая девушка, показать гребень своей матери. Маленькая девочка всегда хотеть иметь волосы своей матери. Я положить ее сокровище в большой кувшин для масла. Когда она шмыгнуть внутрь, я быстро закрыть крышку. Теперь она внимательно слушать. Я говорить ей: «Призрак! Призрак! Пора отправляться в Мир Йинь!» – Она посмотрела на мое мрачное лицо и добавила: – Знаю знаю! В Америка нету большой кувшин для масла, может, ты даже не знать, о чем речь. Для американский призрак надо что то другое, может, большое пластмассовое ведро или чемодан, вроде Самсонайт. Или пакет из какой нибудь дорогой магазин, не дешевая лавка. Да да, это лучше, я думаю. Либби я, как называться этот дорогой магазин, каждый знать, что там все очень дорого? Прошлый год Саймон купить тебе там ручка за сто долларов.

– Тиффани.

– Да да, Тиффани! Они давать тебе синий пакет, цвета небес. Американский призрак любит небеса, такие красивые облака… Ой, я знаю. Где музыкальная шкатулка, я подарить тебе на свадьбу? Призрак любить музыка. Думать, что маленькие человечки внутри петь песни. Пойди поищи. В моей прошлой жизни мисс Баннер подарить мне такая же музыкальная шкатулка…

– Кван, у меня полно работы…

– Знаю знаю! В любом случае в твоем доме затаится не призрак, а живой человек. Может, он сделать что то плохое, теперь прячется, не хочет, чтобы его поймали. Плохо, что я не знать, как ловить преступник. Лучше позвони в ФБР. А, я придумать! Позвони тот человек из телешоу «Их разыскивает Америка». Позвони! Говорю тебе, каждая неделя они ловят кого то…

Вот и весь толк от ее советов.

А потом произошло еще кое что. Я пыталась убедить себя, что это просто совпадение. Эльза вернулась к нам весьма своеобразным образом. Один из ее бывших однокашников, ставший продюсером музыки «Нью Эйдж», вернул к жизни некоторые ее опусы под названием «Высшее сознание». Позже музыка стала использоваться как заставка к серии телепрограмм об ангелах, что было даже забавно, говорил Саймон, потому что Эльза никогда не была в восторге от христианской мифологии. Но в какой то момент все словно помешались на ангелах. Программы пользовались бешеным успехом, компакт диск музыкальной заставки давал неплохие сборы, и Саймон вновь обрел собственное «я», купаясь в лучах ее славы. Никогда не думала, что так возненавижу ангелов. И Саймон, который раньше терпеть не мог музыку «Нью Эйдж», ставил альбом всякий раз, когда у нас бывали гости, замечая, как бы между прочим, что эта музыка посвящена ему. Как это, удивлялись гости. А вот так, они были любовниками, лучшими друзьями. Его слова вызывали сочувственные улыбки в мой адрес. Это сочувствие сводило меня с ума. Я старалась объяснить, тоже как бы между прочим, что Эльза умерла еще до того, как мы повстречались с Саймоном. И все же мои слова походили на исповедь – будто я признавалась в том, что убила ее. Гробовая тишина воцарялась в комнате.

Я делала вид, что меня абсолютно не волнуют ни музыка Эльзы, ни странные звуки в нашем доме. Я старалась не замечать все увеличивающуюся пропасть между мною и Саймоном. Я убеждала себя в том, что каким то чудесным образом защищена от напастей, будь то рак, землетрясение, война или неудачный брак. Но для того чтобы продолжать делать вид, что в мире все в порядке, нужно было выяснить, что же все таки не так.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   24

Похожие:

Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 icon" Настой Тан Лу- защита желудка, печени и желчи"
Рецепт уникального настоя Тан Лу был найден сравнительно недавно. В переводе с китайского «Тан-Лу» означает «Горячая печь». И действительно,...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconМигель де Сервантес «Лжецы преуспевают». Неизвестный
Сан-Франциско. В группу входили: Дейв Барри гитара, Ридли Пирсон бас-гитара, Барбара Кинг клавишные, Роберт Фалгэм мандолина, и я...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconСтивен Кинг Как писать книги «Как писать книги»: ООО издательство...
Сан-Франциско. В группу входили: Дейв Барри — гитара, Ридли Пирсон — бас-гитара, Барбара Кинг — клавишные, Роберт Фалгэм — мандолина,...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconЧ. У. Гекерторн тайные общества всех веков и всех стран
Смысл и свойство тайных обществ. Классификация тайных обществ. Религиозные об
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconЗнаем ли, и понимаем ли мы сто?
Этот вопрос можно, только понимая подлинный смысл сто. Ниже приведено извлечение из книги [2], с дополнением, проливающее свет на...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconУрок русского языка по теме: «Глагол как часть речи»
Иди, сын, в поле, отмерь участок площадью сто ступеней вдоль и сто поперек и вскопай
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconКонспект непосредственно – образовательной деятельности на тему:...
Закрепить знания об органах чувств. Уточнить, какое значение для человека имеют слух, зрение, вкус, обоняние и осязание в познании...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconЗнаем ли, и понимаем ли мы сто?
Этот вопрос уже решен. Что позволило понять сущность сто и верно решить вопрос отношения к ней. Об этом было сказано в начальном...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconКонспект занятия «путешествие на остров пяти чувств»
Познакомить детей с пяти чувствами человека, сформировать понятие «органы чувств»
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 icon5. Понятия динамики в сто
Прежде, чем говорить о динамике в сто, рассмотрим те основные понятия, которыми она оперирует. Это такие понятия как масса, импульс,...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
shkolnie.ru
Главная страница