Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1




НазваниеЭми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1
страница12/24
Дата публикации29.10.2014
Размер4.71 Mb.
ТипДокументы
shkolnie.ru > Философия > Документы
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   24

12. Время есть утиные яйца
Кван больше не спорит со мной, избрав для достижения своих целей более эффективный метод – нечто среднее между китайской пыткой и американской тактикой «завлечь и кинуть».26

– Либби я, когда мы поехать в Китай смотреть моя деревня?

– Я никуда не еду, ты что, забыла?

– А, да да. Ладно, какой месяц лучше поехать мне, как ты думаешь? Сентябрь? Нет, еще слишком жарко. Октябрь? Нет, слишком много туристы. Ноябрь? Не жарко, не холодно, наверное, самое лучшее время.

– Тебе видней.

На следующий день она говорит:

– Либби я, Джорджи не может поехать, не может взять отпуск. Как ты думать, Вирджи и Ма поехать со мной?

– Конечно, почему бы и нет? Спроси их.

Через неделю она сообщает:

– Ай я, Либби я! Я уже купить три билета. Теперь у Вирджи новая работа, у Ма новый друг. Обе говорят: «Сожалею, не могу поехать». Агент в бюро путешествий тоже говорит: «Сожалею», денег не возвращает. – Она бросает на меня страдальческий взгляд: – Ай я, Либби я, что делать?

Я размышляю над ее словами. Конечно, я могла бы сделать вид, что попалась на ее удочку, но все еще не могу заставить себя.

– Посмотрим, может, мне удастся найти кого нибудь, кто сумеет с тобой поехать, – отвечаю я.

Вечером мне звонит Саймон.

– Я думал о поездке в Китай. Не хотелось бы, чтоб из за нашего разрыва ты упустила свой шанс. Возьми с собой другого журналиста – Чесника или Келли. Оба прекрасно пишут о путешествиях. Хочешь, я позвоню им?

Я ошеломлена. Он продолжает настаивать, чтобы я поехала вместе с Кван, чтобы использовала ее возвращение на родину в материале для придания ему более личного оттенка. Я прокручиваю в голове его слова. Может, мы снова станем друзьями – такими, какими были, когда познакомились? И пока мы разговариваем по телефону, я пытаюсь вспомнить, что же все таки изначально привлекло нас друг в друге – то, как наши идеи постепенно обретали логическую завершенность, или безудержное веселье и горячность, сопровождавшие их обсуждение? Я осознаю, как много мы потеряли за эти годы, перестав удивляться тому, что оказались вместе в одно и то же время, в одном и том же месте в этом огромном мире.

– Саймон, – говорю я по окончании двухчасовой беседы с ним, – я все оценила, правда… Думаю, будет неплохо, если мы в один прекрасный день станем друзьями.

– Я никогда не переставал быть твоим другом, – отвечает он.

И в тот момент я отбрасываю прочь все сомнения.

– Тогда почему бы тебе не поехать с нами в Китай?
На борту самолета я повсюду ищу дурные предзнаменования. Это потому, что Кван сказала в аэропорту: «Ты, я, Саймон – ехать в Китай! Это наша судьба наконец соединиться воедино!»

А мне сразу вспоминается «судьба Амелии Ирхарт». Судьба – от латинского «фатум», неизбежность. Особенно радует тот факт, что китайская авиакомпания, которую Кван выбрала из за больших скидок, претерпела три авиакатастрофы за последние полгода, причем две произошли во время посадки в Гуйлине, куда мы направляемся после четырехчасового пребывания в Гонконге. Мое доверие к этой авиакомпании, и так значительно пошатнувшееся, терпит еще один удар, когда мы садимся в самолет: китайские бортпроводники щеголяют в шотландских беретах и килтах. Их странные наряды вызывают у меня подозрения относительно их способностей адекватно реагировать на террористов, потерянные части двигателя и непредусмотренные посадки посреди океана.

Протискиваясь по узкому проходу, я замечаю, что в салоне нет ни единого белого пассажира, кроме нас с Саймоном. Может, это что нибудь означает?

Кван, как и большая часть китайцев на борту, сжимает в руках огромные пакеты с подарками – в дополнение к набитому доверху чемодану, который уже сдан в багаж. У меня перед глазами мелькает завтрашний телерепортаж – «…пластиковые пищевые контейнеры, термос, упаковки висконсинского женьшеня – вот то, что было найдено среди обломков после чудовищной авиакатастрофы, унесшей жизнь Горацио Тьюксбери Третьего из Атертона, который летел первым классом, а также четырехсот китайцев, мечтавших возвратиться с триумфом на родину своих предков».

Когда мы наконец добираемся до своих мест, я не могу сдержать стона – средний ряд, зажатый с обеих сторон сидящими пассажирами. Какая то старуха в другом конце прохода угрюмо меня разглядывает, затем кашляет. Она громко молится какому то непонятному божеству, чтобы ни одна душа не заняла три места рядом с ней, утверждая, что больна какой то ужасной болезнью и ей нужно прилечь и отдохнуть. Кашель становится все более жестоким. К несчастью, ее божество, должно быть, вышло перекусить, потому что мы рассаживаемся по местам.

Когда прибывает тележка с напитками, я пытаюсь обрести успокоение в джине с тоником. Бортпроводница делает круглые глаза.

– Джин с тоником, – повторяю я, а потом добавляю по китайски, – и с лимоном, если он у вас есть, конечно.

Она советуется с коллегой, которая тоже недоуменно пожимает плечами.

– Ни ю скотч мей ю?  – говорю я, – у вас есть скотч?

Они смеются над этой остроумной шуткой.

Мне хочется заорать: конечно, у вас есть скотч! Посмотрите на ваши идиотские костюмы!

Однако, надо признать, мне неизвестно, как будет «скотч» по китайски, а Кван даже и не пытается мне помочь. Напротив, она, судя по всему, весьма довольна моим позором и замешательством бортпроводниц. Мне остается удовлетвориться диетической колой. Саймон тем временем спокойно сидит рядом, наслаждаясь компьютерной игрой на своем ноутбуке. «Уа уа уа! Черт!» Далее – душераздирающие звуки крушения и пожара. Он оборачивается ко мне: «Капитан Бишоп обещал, что в случае авиакатастрофы все напитки за счет компании».

В продолжение полета Кван ведет себя как помешанная: то и дело сжимает мою руку и широко улыбается. Ведь она в первый раз, спустя тридцать с лишним лет, готовится ступить на китайскую землю, возвращается в Чангмиань – деревню, где жила до восемнадцати лет. Она увидит свою тетю, которую называет Большая Ма, воспитавшую ее, и, которая, если верить Кван, страшно ее обижала, щипля за щеки так сильно, что оставались крестообразные следы.

Она увидит своих бывших одноклассников, по крайней мере тех, кто пережил «культурную революцию», которая началась уже после ее отъезда. Ей не терпится сразить их своим знанием английского, водительскими правами, фотографиями собачки, восседающей на софе в цветочек, купленной недавно на складе – «пятьдесят процентов скидка из за маленькая дырочка, никто и не заметит».

Она говорит, что обязательно навестит могилу матери, чтобы убедиться, что за ней ухаживают. Отведет меня в маленькую долину, где некогда закопала ящичек с сокровищами. И поскольку я ее любимая сестра, то непременно покажет мне место, где пряталась в детстве, – известковую пещеру с волшебным источником.

Путешествие и так представляет для меня набор «впервые». Впервые я увижу Китай. Впервые с детства Кван будет неразлучна со мной в течение двух недель. Впервые нам с Саймоном предстоит спать в разных комнатах.

И только теперь, зажатая между Саймоном и Кван, я понимаю, насколько безумным был мой поступок – физическая пытка, связанная с двадцатичетырехчасовым пребыванием в самолетах и аэропортах и эмоциональное напряжение от общения с людьми, которые в жизни являются источником моих самых ужасных головных болей и страхов. И все же я должна это сделать. Конечно, у меня есть разумные основания для поездки – статья для журнала, поиск настоящего имени отца. Но самое серьезное из всех – это, пожалуй, боязнь запоздалых сожалений. Я боюсь, что если откажусь, то потом, обернувшись назад, спрошу себя: а что, если бы я все же поехала?

Возможно, Кван права. Судьба – вот мое самое серьезное основание. Судьба не поддается логическому объяснению, ей невозможно противостоять, как невозможно противостоять торнадо, землетрясению, террористам. Судьба зовется Кван.
До Китая еще десять часов лета. Я уже перепутала день с ночью. Саймон дремлет, а я так и не сомкнула глаз. Кван просыпается. Она зевает. И в ту же минуту к ней возвращается ее нетерпение. Она ерзает на подушке, затем спрашивает:

– Либби я, что ты думаешь?

– Да так, о делах, знаешь ли.

Перед поездкой я составила маршрут, написала список, попытавшись учесть трудности, связанные с разницей во времени, ориентированием, исследованием местности, плохим освещением. Я задумала сделать снимки маленьких бакалейных лавок и супермаркетов, фруктовых развалов и огородов, жаровен, всевозможных приспособлений для готовки, масел и специй. Многие ночи я не спала, беспокоясь о бюджете и технической оснастке. Путь в Чангмиань – это основная проблема, три четыре часа езды из Гуйлиня, как утверждает Кван. Агент в бюро путешествий так и не смог найти Чангмиань на карте. Он забронировал нам два номера в гостинице в Гуйлине по шестьдесят долларов за ночь. Наверняка можно было остановиться где нибудь поближе и подешевле, но нам придется самим искать эти места по приезде.

– Либби я, – говорит Кван, – в Чангмиане тебе покажется не очень шикарно.

– Все нормально.

Кван говорила мне, что тамошние блюда просты, схожи с теми, которые готовит она, не то, что подают в дорогих китайских ресторанах.

Я пытаюсь ободрить ее:

– Поверь, я вовсе не жду шампанского и икры.

– Ик ра… Это что?

– Ну, это… Рыбьи яйца.

– О! У нас есть, есть! – она с облегчением кивает. – Яйца рыбы, краба, креветки, курицы… У нас все есть! И еще тысячелетние утиные яйца. Конечно, не тысячелетние, на самом деле, только год, максимум три… Ой! Что я думать! Я знать, где найти тебе утиные яйца старше, чем эти. Давно давно я спрятать.

– Правда? – Звучит многообещающе, занятная подробность, которую можно включить в статью. – Ты спрятала их, когда была девочкой?

– Когда я была двадцать.

– Двадцать?.. Ты тогда уже была в Штатах!

Кван таинственно ухмыляется.

– Не в эта жизнь двадцать. Прошлая жизнь. – Она откидывается на кресле. – Утиные яйца – ах… Такие вкусные… Мисс Баннер, ей не очень нравится. Позже, когда голодать, кушать все – крыс, кузнечиков, цикад. Она думать, что тысячелетний вкус йадань лучше, чем кушать этих… Когда мы приехать в Чангмиань, Либби я, я показать тебе, где спрятать их. Может, что то еще там. Мы с тобой пойти искать, а?

Я киваю. Она так чертовски счастлива. Впервые ее воображаемое прошлое не раздражает меня. Даже напротив, ее идея насчет поисков воображаемых яиц в Китае звучит завораживающе. Я смотрю на часы. Еще двенадцать часов – и мы в Гуйлине.

– Ммм… – бормочет Кван. – Йадань…

Держу пари, что она уже там, в своем иллюзорном мире давно минувших дней.
Я так любила утиные яйца, что стала воровкой. Каждый день, кроме воскресенья, перед завтраком – вот когда я крала их. Я не была такой же ужасной воровкой, как Генерал Кейп. Я брала то, о чем люди не будут сильно горевать – одно два яйца, и только. В любом случае Почитателям Иисуса они были не нужны. Им были по душе куриные яйца. Они не знали, что утиные яйца – это деликатес, что они очень дороги, если покупать их в Йинтьяне. Если бы они знали, сколько стоят утиные яйца, то захотели бы есть их все время! И что тогда? Мне конец!

Чтобы получились тысячелетние яйца, нужно брать очень очень свежие яйца, а не то… дай мне подумать… а не то… Не знаю, ибо я всегда брала только свежие. Может, в старых уже растут кости и клювы? Так вот, я выкладывала эти очень очень свежие яйца в кувшин с известью и солью. Известь я приберегала от стирки. Соль – другое дело. Она была совсем недешева – не то что сейчас. К счастью, у чужеземцев было много соли. Они хотели, чтобы их еда была соленой, словно ее макали в морскую воду. Я тоже любила соленое, но не все без исключения. Когда они садились за стол, то, перебивая друг друга, говорили «передайте мне соль» и добавляли еще и еще.

Я крала соль у кухарки. Ее звали Эрмей, Средняя Сестра, выросшая в большой семье без сыновей. Семья отдала ее миссионерам, чтобы не выдавать замуж и не платить приданое. У нас с Эрмей был маленький подпольный бизнес: первую неделю я давала ей одно яйцо, а она насыпала мне пригоршню соли, а на второй неделе она потребовала два яйца за то же количество соли! Эта девчонка умела торговаться.

Как то раз Доктор Слишком Поздно застал нас за этим занятием. Я направилась в открытый коридор, где обычно стирала белье. Когда обернулась, то увидела его. Он показывал пальцем на белую кучку в моих руках. Надо было что то придумать. «Ах, это, сказала я, – для пятен». Я не лгала. Соль была нужна для яичной скорлупы. Доктор Слишком Поздно нахмурился, не понимая моего китайского. Что мне было делать? Я бросила всю драгоценную соль в таз с холодной водой. Он все еще наблюдал за мной. Тогда я вытянула какую то тряпку из корзины с дамским нижним бельем, бросила ее в таз и начала стирать. «Видите?» – спросила я, показав ему пропитавшуюся соленой водой тряпку. Ах! В руках я держала трусики мисс Мышки, запятнанные ее месячной кровью! А Доктор Слишком Поздно, – ха, видел бы кто нибудь его лицо! Краснее, чем те пятна. Когда он наконец ушел, я готова была расплакаться, оттого что испортила свою соль. Но когда я выловила трусики мисс Мышки – ах! Я увидела, что сказала правду! Пятна крови – их больше не было! Это было чудо Иисуса! Потому что с того самого дня я могла иметь сколько угодно соли – одну пригоршню для выведения пятен, другую – для яиц. Мне не нужно было больше заходить к Эрмей через заднюю дверь. И все же я время от времени угощала ее яйцом.

Я выкладывала яйца с солью и известью в глиняные кувшины. Их приносил мне Зен – разносчик с дороги. Одно яйцо – в обмен на треснутый кувшин, непригодный для хранения масла. У него всегда было полным полно треснутых кувшинов. Это навело меня на мысль, что он либо очень неуклюж, либо без ума от утиных яиц. Позже я узнала, что он на самом деле без ума от меня! Правда! Его единственное ухо, мой единственный глаз, его треснутые кувшины, мои вкусные яйца – может, поэтому он подумал, что из нас получится неплохая пара. Он не говорил, что хочет, чтобы я стала его женой, он вообще был немногословен. Но я знала, что он об этом думает, потому что однажды дал мне кувшин без единой трещины. А когда я указала ему на это, он подобрал камешек и, отбив маленький кусочек от горлышка кувшина, отдал его мне. Таким вот образом мне доставались яйца и немного ухаживаний.

Спустя много недель яйца пропитывались известью и солью. Белки затвердевали и становились зелеными, а желтки чернели. Я знала это, потому что иногда съедала одно яйцо, чтобы убедиться, что другие яйца готовы облачиться в одежды из глины. Мне не нужно было красть глину. В Саду Призрака Купца ее было полно. Я покрывала яйца слоем глины, а затем заворачивала их в бумагу, в странички из брошюры «Добрые вести». Я сушила яйца в маленькой печи, которую сама сложила из кирпичей. Я не крала кирпичи. Они сами выпали из стен. Это были потрескавшиеся кирпичи. Каждую трещину я смазывала клейким веществом, выжатым из ядовитого растения. И когда солнечные лучи проникали сквозь трещины, насекомые не могли проползти через них, чтобы полакомиться яйцами. На следующей неделе, когда глиняные оболочки затвердевали, я в последний раз выкладывала яйца в кувшин и прятала их в северо западном углу Сада Призрака Купца. До того, как меня настигла смерть, я успела спрятать десять рядов кувшинов, длиной в десять шагов. Они, должно быть, все еще там. Уверена, что мы не смогли все съесть. Я спрятала так много…

Для меня утиное яйцо было слишком дорого, чтобы есть его. Из этого яйца мог бы вылупиться утенок, который стал бы уткой. Эта утка могла бы накормить двадцать человек на Чертополоховой горе. А на Чертополоховой горе мы редко ели утку. И если я съедала яйцо, – а иногда я делала это, – перед моими глазами вставали двадцать голодных людей. Как я могла после этого чувствовать себя сытой? И если мне очень хотелось съесть яйцо, но я вместо этого прятала его, то была очень довольна собою, потому что у меня вообще никогда ничего не было. Да, я была прижимистой, но не жадной. Как я уже говорила, время от времени я давала по яйцу Эрмей и Лао Лу, который тоже припрятывал яйца. Он прятал их под кроватью в домике у ворот, где жил. Таким образом, по его словам, он мог видеть сны, в которых ел эти яйца. Он, как и я, тоже ждал лучшего времени, чтобы съесть их. Но мы не знали, что лучшее время станет худшим.
По воскресеньям Почитатели Иисуса собирались за столом для большой утренней трапезы. Это была их традиция: длинная молитва, потом куриные яйца, толстые куски соленой свинины, кукурузные кексы, арбуз, ледяная вода из колодца, затем другая длинная молитва. Чужеземцы любили есть в одно время горячую и холодную пищу, очень неполезно. В тот день, о котором я сейчас рассказываю, Генерал Кейп объелся за завтраком, встал из за стола и, состроив ужасную гримасу, объявил, что у него болит живот и что он не сможет пойти в Обитель Всевышнего. По крайней мере, так нам сказал Йибан.

Тогда мы отправились на проповедь, и, сидя на скамье, я увидела, что мисс Баннер нервно стучит ногой. Она выглядела взволнованной и счастливой. Как только закончилась служба, она подхватила свою музыкальную шкатулку и отправилась к себе в комнату.

Генерал Кейп не спустился в столовую для полуденной трапезы. Мисс Баннер – тоже. Чужеземцы поглядели сначала на его пустой стул, затем – на ее. Они ничего не сказали, но я знала, о чем они подумали, ага. Потом чужеземцы поднялись в свои комнаты для послеобеденного отдыха. Лежа на соломенной циновке, я услышала мелодию из музыкальной шкатулки, мелодию, которую я так возненавидела в последнее время. Я услышала, как открылась дверь комнаты мисс Баннер, потом снова закрылась. Я прижала руки к ушам. Но перед моим мысленным взором она продолжала гладить живот Генерала Кейпа. Наконец, музыкальная шкатулка умолкла.

Я проснулась от криков конюха, мчавшегося по коридору: «Мул, буйволица, повозка! Их нет!» Мы все выбежали из комнат. Потом Эрмей выскочила из кухни с криком: «Копченая свиная нога и мешок риса!» Почитатели Иисуса смутились и начали звать мисс Баннер, чтобы она перевела их слова на английский. Но ее дверь была заперта. И тогда Йибан перевел им слова Эрмей и конюха. Почитатели Иисуса бросились в свои комнаты. Мисс Мышка выбежала оттуда, рыдая и щипля себя за шею – она потеряла медальон с волосами своего покойного возлюбленного. Доктор Слишком Поздно не мог найти свою медицинскую сумку. А у Пастора и миссис Аминь пропали серебряный гребень, золотой крестик, а также все миссионерские деньги на следующие полгода. Кто же мог сотворить такое? Чужеземцы застыли, словно статуи, не в силах ни пошевелиться, ни слова вымолвить. Может, они вопрошали Бога, почему он позволил такому случиться в день, когда они Его почитали.

Лао Лу уже стучал в дверь Генерала Кейпа. Нет ответа! Он распахнул дверь, заглянул и произнес одно единственное слово: никого! Он постучал в дверь мисс Баннер. То же самое: никого!

Все разом заговорили. Я думаю, чужеземцы пытались решить, что же делать, где искать этих воров. Но теперь у них не было ни мула, ни буйволицы, ни повозки. А если бы даже и были, откуда им знать, где искать беглецов? Куда отправились Генерал Кейп и мисс Баннер? На юг, в Аннам? На восток, вдоль реки, в Гуанчжоу? В провинцию Гуйчжоу, где живут дикие люди? Ближайший йамень 27 находился в Йинтьяне – много часов пешком от Чангмианя. Но что сделает чиновник в йамень, когда узнает, что чужеземцы были ограблены своими же? Рассмеется – ха ха ха.

В тот вечер, в час насекомых, я сидела во дворе, наблюдая за летучими мышами, охотившимися на москитов. Я отказывалась впускать мисс Баннер в свое сердце. Я говорила себе: «Нунуму, зачем тратить впустую свои мысли на мисс Баннер – женщину, которая предпочла предателя своему верному другу? Нунуму, запомни отныне и навсегда: чужеземцам нельзя доверять». Позже я лежала у себя в комнате, все еще отказываясь думать о мисс Баннер, тратить на нее даже малую толику своей тревоги, гнева, печали. И все же что то просачивалось так или иначе неведомым мне путем. Я чувствовала стеснение в груди, жар в голове, ломоту в костях – неприятные ощущения во всем теле.

Наступил понедельник – день стирки белья. Почитатели Иисуса собрались на мессу в Обители Всевышнего. Я в то время прошла в их комнаты, чтобы собрать грязную одежду. Конечно, я не стала заходить в комнату мисс Баннер, прошла мимо. Но тут мои ноги сами понесли меня назад, и я открыла дверь. Первое, что я увидела, была музыкальная шкатулка. Я удивилась. Должно быть, она подумала, что ей будет тяжело ее нести. Лентяйка! В корзине лежало ее грязное белье. Я заглянула в шкаф. Воскресное платье и туфли исчезли, как и ее прелестная шляпка, а также две пары перчаток и ожерелье с женским профилем, выгравированным на оранжевом камне. Остались только чулочки с дыркой на пятке.

И тогда у меня появилась дурная мысль и возник хороший план. Я завернула музыкальную шкатулку в грязную блузку и положила ее в корзину для белья. Я отнесла корзину вниз и, пройдя через кухню, затем через холл в открытый коридор, вошла через ворота в Сад Призрака Купца. У северо западной стены – там, где были спрятаны утиные яйца, я вырыла еще одну яму и закопала в ней шкатулку и все воспоминания о мисс Баннер.

Я разровняла землю на этой музыкальной могиле. И вдруг услышала низкий звук, похожий на кваканье лягушки: «Уор рен! Уор рен!» Я побежала по тропинке, но этот звук был громче хруста сухих листьев под ногами, только теперь я догадалась, что это голос мисс Баннер. Я спряталась за кустом и взглянула на павильон. О! Там сидел призрак мисс Баннер с распущенными волосами, достающими до пояса. Я так испугалась, что упала прямо на куст. И вдруг раздался шум.

«Уор рен? Уор рен?» – закричала она, сбегая вниз по тропинке дико озираясь. Я уползала от нее так быстро, как только могла. Но вскоре увидела ее воскресное платье прямо перед собою. Я взглянула на нее и сразу поняла, что она – не призрак. Ее лицо, шея, руки были покрыты следами от укусов москитов. В руках она держала кожаную сумку с вещами, приготовленными для побега. Почесывая искусанное лицо, она спросила меня: «А что Генерал – он вернулся за мной?»

Вот тогда я и узнала, что произошло на самом деле. Она ждала его в павильоне со вчерашнего дня, прислушиваясь к каждому шороху. Я покачала головой и почувствовала и радость, и стыд одновременно, видя, каким печальным стало ее лицо. Она упала на землю, плача и смеясь. Я поглядела на ее шею, распухшую от следов пировавших на ней москитов – доказательство того, что она ждала Генерала всю ночь. Мне стало жаль ее.

– Куда он отправился? – гневно спросила я.

– Он сказал, в Гуанчжоу… Может, солгал… – Ее голос звучал глухо, словно треснувший колокольчик.

– Вам известно, что он украл еду, деньги, драгоценности?

Она кивнула.

– И, несмотря на это, вы хотели убежать с ним?

Она что то простонала по английски. И хотя смысл слов был мне непонятен, в них звучала жалость к себе, желание быть с тем ужасным человеком. Она посмотрела на меня и спросила:

– Мисс Му, что мне теперь делать?

– Вы не считались с моим мнением раньше. Зачем теперь спрашивать?

– Другие, должно быть, думают, что я сумасшедшая.

Я кивнула.

– И воровка.

Мисс Баннер помолчала, наконец проговорила:

– Наверное, мне надо повеситься, мисс Му, ты как думаешь? – Она начала хохотать как безумная, потом подобрала камень и положила его мне на колени. – Мисс Му, сделай одолжение, размозжи голову. Скажи Почитателям Иисуса, что этот дьявол Кейп меня убил. Пусть уж лучше меня жалеют, нежели презирают. – Она упала ничком на землю и зарыдала. – Убей меня, о, убей меня! Все равно они хотят, чтобы я умерла!

– Мисс Баннер, вы хотите, чтобы я стала убийцей?

– Если ты мне друг, то не откажешь в этом одолжении.

Друг! Словно пощечина! «Кто она такая, чтобы рассуждать о дружбе?» «Убей меня, мисс Му!» Ха! Я то знала, чего она на самом деле хочет – чтобы я пожалела ее, сказала ей, что Почитатели Иисуса не будут сердиться – они поймут, что она была обманута злым человеком.

– Мисс Баннер, – начала я, тщательно подбирая слова, – не надо совершать еще одно сумасшествие. Вы ведь не хотите, чтобы я размозжила вам голову. Вы просто притворяетесь.

Она ответила, ударяя кулаком по земле:

– О нет, нет, убей меня! Я хочу умереть!

Я убеждала ее отказаться от этой идеи до тех пор, пока она с большой неохотой не согласилась остаться в живых. Но я сказала:

– Другие возненавидят вас, это правда. Может быть, даже прогонят прочь. Куда вы тогда пойдете?

Она недоуменно уставилась на меня. Прогонят прочь?! Похоже, эта мысль не приходила ей в голову.

– Дайте мне подумать, – проговорила я и через несколько минут объявила твердым голосом: – Мисс Баннер, я решила остаться вашим верным другом.

Ее глаза потемнели от стыда.

– Сядьте спиной к дереву, – приказала я.

Она не пошевелилась, и тогда я схватила ее за руку, потащила к дереву и толкнула вниз.

– Ну же, мисс Баннер, я пытаюсь вам помочь. – Зажав в зубах подол ее воскресного платья, я оторвала его.

– Что ты делаешь?! – испуганно вскричала она.

– А какая разница? – спросила я. – Все равно вы скоро умрете.

Я разорвала подол на три полотна. Одним я привязала ее руки к тоненькому древесному стволу. Теперь она тряслась от ужаса.

– Мисс Му, пожалуйста, я все объясню… – начала она, но вторым полотном я завязала ей рот.

– Теперь, кричите, не кричите, никто вас не услышит.

Она промычала что то нечленораздельное. Третьим полотном я завязала ей глаза.

– Теперь вы не увидите, как я сделаю нечто ужасное. – Она попыталась лягнуть меня ногой. Я предупредила: – Ай, мисс Баннер, если вы будете сопротивляться, я могу промахнуться и разобью вам нос или глаз. Тогда придется бить снова…

Она издавала приглушенные крики, вертя головой и пытаясь освободиться.

– Вы готовы, мисс Баннер?

Она продолжала мычать и вертеть головой. Ее тело дрожало так сильно, что дерево затряслось и с него посыпались листья, словно наступила осень.

– Прощайте, – сказала я и легонько стукнула кулаком по голове. И, как я и рассчитывала, она вмиг потеряла сознание.

То, что я сделала потом, было нехорошо, но не ужасно. Это была ложь, но я действовала из добрых побуждений. Я подошла к цветущему кусту, отломила от него шип и уколола большой палец. Я размазала кровь по ее платью, по лбу и носу. А потом побежала за Почитателями Иисуса. О, как же они превозносили и утешали ее! Отважная мисс Баннер! – пыталась помешать Генералу украсть мула. Бедная мисс Баннер! – избита, брошена умирать. Доктор Слишком Поздно извинялся перед ней, потому что у него не было примочек, чтобы приложить к ее лицу. Мисс Мышка сокрушалась по поводу того, что мисс Баннер потеряла свою музыкальную шкатулку. Миссис Аминь сварила свой ужасный суп.

Когда мы наконец остались наедине в комнате, мисс Баннер проговорила: «Спасибо, мисс Му. Я не заслуживаю такого друга». Я запомнила ее слова и очень гордилась ими. Еще она добавила: «Отныне я всегда буду тебе верить». Тут в комнату без стука вошел Йибан. Он бросил на пол кожаную сумку. Мисс Баннер затаила дыхание. Это была ее сумка с вещами, приготовленными для побега. Теперь ее обман был раскрыт. Все мои ухищрения пропали даром.

«Я нашел это в павильоне, – сказал он, – мне кажется, это принадлежит вам. Там ваша шляпа, перчатки, ожерелье, расческа». Мисс Баннер и Йибан долго смотрели друг на друга без слов. Наконец он проговорил: «К счастью для вас, Генерал позабыл взять это с собою». Вот так он дал ей понять, что будет хранить молчание.

Остаток той недели меня мучил вопрос: почему Йибан спас мисс Баннер от позора? Она никогда не была его другом, не то что я. Я вспомнила, как вытащила мисс Баннер из реки. Когда ты спасаешь человеку жизнь, он становится частью тебя. Почему так происходит? А потом я вспомнила, что мы с Йибаном оба одиноки. Нам обоим хотелось, чтобы нам кто нибудь принадлежал.

Вскоре Йибан и мисс Баннер начали проводить много времени вдвоем. В основном они говорили по английски, так что мне приходилось просить мисс Баннер переводить их слова. О, говорила она, ничего важного. Жизнь в Америке, жизнь в Китае, в чем различия, где лучше. А я ревновала, осознавая, что мы с нею никогда не говорили об этих не важных вещах.

– Так где лучше? – спросила я.

Она нахмурилась и задумалась. Мне показалось, что она пытается решить, о чем из наиболее запомнившегося ей в Китае следует упомянуть в первую очередь. «Китайцы более вежливы, – ответила она, – и не такие жадные».

Я ждала продолжения И была уверена, что она скажет, что Китай гораздо более красив, что наш образ мышления лучше, наши люди более утонченные. Но ничего этого она не сказала. «А что лучше в Америке?» – спросила я.

Она задумалась. «О… Чистота и удобства, магазины и школы, дороги и тротуары, дома и постели, конфеты и пирожные, игры и игрушки, чаепития и дни рождения, ой, и большие парады, чудесные пикники на траве, катание на лодке, цветы на шляпке, красивые платья, книги, письма друзьям…» Она говорила и говорила, до тех пор, пока я не почувствовала себя ничтожной и грязной, уродливой, тупой и нищей. Бывали дни, когда я проклинала свою жизнь. И тогда я впервые возненавидела себя. Я буквально заболела от ревности – не к американским вещам, о которых она упомянула, но к Йибану, которому она могла рассказать, что скучает по ним, зная, что он поймет ее. Он знал, что я не могла понять ее.

– Мисс Баннер, – спросила я как то раз, – а ведь вам симпатичен Йибан Джонсон, да?

– Симпатичен? Да, возможно. Но только как друг, и совсем не такой близкий друг, как ты. И это совсем не то чувство, которое бывает между мужчиной и женщиной – нет, нет! В конце концов, он же китаец, хотя и наполовину, но это даже хуже… В нашей стране американка, скорее всего, не сможет… Я хочу сказать, что такой романтической дружбы у нас никогда не допустят.

Я улыбнулась, оставив свои тревоги.

А потом она вдруг начала бранить Йибана Джонсона без всякой видимой причины. «Должна сказать тебе, что он жутко серьезный! Никакого чувства юмора! Так мрачно смотрит в будущее. Говорит, что Китай в беде, вскоре даже в Чангмиане будет небезопасно. А когда я пытаюсь рассмешить его, чуть чуть поддразнить, он не смеется…» Весь день она бранила его, расписывая все его мелкие недостатки и пути их преодоления. Она так долго жаловалась на него, что я поняла, для нее он больше, чем друг.

На следующей неделе я наблюдала за ними: как они сидели во дворе, как он учился смеяться, как они поддразнивали друг друга. Я поняла: что то происходит в сердце мисс Баннер, потому что мне приходилось подолгу допытываться у нее, что она чувствует.

Я должна сказать тебе что то, Либби я. Между мисс Баннер и Йибаном была любовь – беспредельная и вечная, словно небо. Она сама сказала мне об этом: «Я знала много любви раньше, но никогда не знала такой. Я любила маму и братьев, но это была трагическая любовь – та, которая оставляет тебя в горестном недоумении относительно того, что ты мог бы получить, но так и не получил. Я любила отца, но это была робкая любовь – я любила его, но не знала, любит ли он меня. Я любила своих бывших возлюбленных, но это была эгоистичная любовь – они давали мне ровно столько, сколько хотели получить от меня».

– А теперь я довольна, – сказала мисс Баннер, – с Йибаном я чувствую, что люблю и любима, люблю открыто, всей душою, ничего не ожидая взамен, получая более чем достаточно. Я словно падающая звезда, которая наконец обрела свое место в прекрасном созвездии и будет вечно сиять на небесах.

Я радовалась за мисс Баннер, но мне было жаль себя. Она стояла предо мною, рассуждая о своей величайшей радости, а я не понимала смысла ее слов. Я допускала, что подобная любовь – следствие американского чувства собственной значимости, и потому мы делаем разные выводы. Была ли эта любовь сродни болезни – многие чужеземцы заболевали от ничтожной жары или холода. Ее кожу теперь то и дело покрывал румянец, глаза светились каким то особенным светом. Она как будто потеряла счет времени. «О, неужели уже так поздно?» – часто говорила мисс Баннер. Она казалась очень неуклюжей и просила Йибана поддерживать ее во время ходьбы. Даже ее голос изменился. Стал высоким и каким то детским, а по ночам она стонала. Много долгих ночей. Я волновалась, не заболела ли она малярией. Но по утрам она была неизменно здорова.

Не смейся, Либби я. Я никогда прежде не видела такой любви. Пастор и миссис Аминь никогда так не делали. Юноши и девушки из моей деревни никогда так себя не вели, по крайней мере на глазах у остальных. Это сочли бы постыдным – показывать, что ты думаешь о своем возлюбленном больше, чем о своей семье, о живых и о мертвых.

Я подумала, что любовь мисс Баннер была одним из американских излишеств, недоступных простым китайцам. Каждый божий день они с Йибаном беседовали по многу часов, склоняясь друг к другу, как цветы клонятся к солнцу. И хотя они говорили по английски, я часто слышала, как он договаривал не законченную ею фразу. А потом он смотрел на нее, и она находила не высказанные им слова. Временами их голоса звучали так тихо и мягко, потом еще тише, еще мягче, и их руки соприкасались. Они хотели, чтобы их кожа передала тепло и жар их сердец. Они смотрели на мир во дворе: на священный куст, на листочек на кусте, на жучка, сидящего на листочке. Этого жучка он сажал ей на ладонь, и они зачарованно разглядывали его, словно это был не жучок, а какой то заколдованный мудрец, явившийся, чтобы спасти этот мир. И я видела, что эта маленькая жизнь на ее ладони была словно любовь, которую она будет беречь вечно и не допустит, чтобы с нею случилась беда.

Наблюдая за ними, я многое узнала о романтике. Вскоре и за мной начали ухаживать – помнишь Зена, одноухого разносчика? Он был неплохой человек, не урод, несмотря на то что у него не было уха. Не слишком старый. Но я спрашиваю тебя: что романтичного в треснутых кувшинах и утиных яйцах?

Однажды Зен пришел ко мне с очередным кувшином. Я сказала ему:

– Не приноси больше кувшины. У меня нет яиц, нечем расплатиться с тобой.

– Возьми кувшин, – ответил он, – отдашь яйцо на следующей неделе.

– На следующей неделе ничего не изменится. Этот американский генерал самозванец украл все деньги Почитателей Иисуса. Наших запасов еды хватит только, чтобы продержаться, пока не придет лодка из Гуанчжоу и не привезет деньги с Запада.

На следующей неделе Зен вернулся. Он принес мне тот самый кувшин. Только теперь он был доверху наполнен рисом. Наполнен любовью до самых краев! Была ли это любовь? Можно ли сказать, что любовь – это кувшин с рисом, за который не надо расплачиваться утиным яйцом?

Я взяла кувшин. Но не поблагодарила его и не сказала, какой он замечательный человек и что однажды я ему отплачу. Я вела себя, – как вы это говорите? – как дипломат. «Зен я, – позвала я, когда он собирался уходить. – Почему твоя одежда всегда так грязна? Погляди на эти жирные пятна на локтях! Завтра приноси ее сюда, я постираю. Если ты хочешь ухаживать за мной, твое платье должно быть чистым».

Видишь? Я тоже кое что понимала в романтике.
Пришла зима, а Эрмей все бранила Генерала Кейпа за то, что он украл свиную ногу. Это потому, что у нас вышла вся солонина, как и свежее мясо. Одного за другим она прирезала всех цыплят, уток, свиней. Каждую неделю Доктор Слишком Поздно, Пастор Аминь и Йибан ходили пешком в Йинтьян посмотреть, не приплыла ли лодка из Гуанчжоу. И каждую неделю они возвращались домой с огорченными лицами.

Однажды они вернулись с такими же лицами, но на этот раз окровавленными. Женщины с криками кинулись к ним: миссис Аминь – к Пастору Аминь, мисс Мышка – к Доктору Слишком Поздно, мисс Баннер – к Йибану. Мы с Лао Лу кинулись к колодцу. Пока женщины хлопотали вокруг мужчин, смывая с их лиц кровь, Пастор Аминь рассказал нам, что случилось, а Йибан перевел:

– Они назвали нас дьяволами, врагами Китая!

– Кто, кто? – вскричали женщины.

– Тайпины! Для меня они больше не Почитатели Господни! Это безумцы! Когда я сказал: «Мы ваши друзья», они начали бросать в меня камни, пытаясь меня убить!

– Но почему, почему?

– Их глаза, это все их глаза! – Пастор выкрикивал что то еще, потом пал на колени и начал молиться. Мы уставились на Йибана, но он только покачал головой. Пастор потрясал кулаками в воздухе, потом снова молился. Он показывал на миссию и рыдал, и снова молился. Она показывал на мисс Мышку, которая тоже начала плакать, гладя лицо Доктора Слишком Поздно, хотя на нем уже не было крови. Он показывал на миссис Аминь, бормоча что то нечленораздельное. Потом он поднялся и пошел прочь. Мы с Лао Лу были словно пара глухонемых, ибо мы не поняли его слов.

Вечером мы отправились в Сад Призрака Купца, чтобы отыскать там Йибана и мисс Баннер. Я увидела их тени в павильоне на вершине холма. Ее голова лежала на его плече. Лао Лу отказался подниматься на холм, испугавшись призрака. Тогда я принялась свистеть. Услышав меня, они спустились, рука об руку, но, увидев нас, разжали руки. При свете луны, похожей на ломоть дыни, Йибан поведал нам следующее.

Когда они с Пастором и Доктором Слишком Поздно пошли на берег реки узнать, не приплыла ли лодка, он разговорился с рыбаком. Рыбак сказал ему: «Лодок не будет, ни сейчас, ни в скором времени, может, никогда. Британские корабли перекрыли все реки. Все пути закрыты. Еще вчера чужеземцы сражались за Бога, а сегодня – за Маньчжуров. Быть может, завтра Китай распадется на куски, и чужеземцы растащат их и продадут вместе со своим опием». Йибан сказал, что от Сучжоу до Гуанчжоу идет война. Маньчжуры и чужеземцы нападали на все города, где правил Небесный Повелитель. Двадцать тысяч Тайпинов убито, убивают и детей, и младенцев. В одних городах можно увидеть горы трупов Тайпинов, в других – одни белые кости. Скоро Маньчжуры войдут и в Йинтьян. Йибан дал нам обдумать его слова. «Когда я перевел Пастору слова рыбака, он упал на колени и начал молиться – так, как он молился на ваших глазах. Почитатели Господни швыряли в нас камни, мы с Доктором Слишком Поздно бросились бежать, звали Пастора, но он не двигался. Град камней обрушился на его спину, руки, ноги, лоб. Когда он упал на землю, вместе с кровью из его головы вытек его разум. Тогда он потерял свою веру. Он возопил: „Боже, почему Ты меня оставил? Почему? Зачем Ты послал нам генерала самозванца, позволил ему лишить нас надежды?“»

Йибан замолчал. Мисс Баннер сказала ему что то по английски. Он покачал головой. Мисс Баннер продолжила: «Сегодня, когда вы видели, как он пал на колени, дурные мысли снова овладели его разумом. Только теперь он потерял веру в Бога, лишился рассудка. Он кричал: „Ненавижу Китай! Ненавижу китайцев! Ненавижу их раскосые глаза, их лживые сердца. У них нет душ, их незачем спасать. Убейте их, убейте всех до одного, только не дайте мне погибнуть вместе с ними“. Он показал на других миссионеров и закричал: „Возьмите ее, возьмите его, возьмите ее“».

С того дня многое изменилось. Пастор Аминь вел себя как неразумное дитя – плакал и жаловался, капризничал, забывал, кто он. Но миссис Аминь на него не сердилась. Иногда она бранила его, но чаще всего старалась успокоить. Лао Лу сказал, что в ту ночь она позволила ему овладеть ею. Теперь они стали настоящими мужем и женой. Доктор Слишком Поздно позволил мисс Мышке лечить его раны даже после того, как они зажили. И по ночам, когда все должны были спать, но на самом деле никто не спал, дверь тихонько открывалась, затем снова закрывалась. Я слышала шаги, шепот Йибана, вздохи мисс Баннер. Мне было так неловко слышать это, что я откопала ее музыкальную шкатулку и отдала ей со словами: «Гляди, что позабыл Генерал Кейп».

Один за другим уходили слуги. К тому времени, когда стало слишком холодно для москитов, мы с Лао Лу были единственными китайцами, оставшимися в доме. Я не считаю Йибана, потому что с недавних пор он больше не казался мне китайцем. Йибан остался из за мисс Баннер. Мы с Лао Лу остались, потому что закопали наше счастье в Саду Призрака Купца. И мы прекрасно осознавали, что без нас чужеземцы пропадут, ибо они не смогут прокормить себя.

Каждый день мы с Лао Лу добывали еду. Поскольку я выросла в бедной горной деревушке, то хорошо знала, где нужно искать. Мы отыскивали спящих цикад у подножий деревьев. По ночам сидели на кухне, карауля насекомых и крыс, которые выползали из своих щелей за незаметными для нас крошками. Мы карабкались на холмы и собирали дикий чай и побеги бамбука. Иногда нам удавалось поймать птицу, которая была слишком стара или слишком глупа, чтобы улететь. Весной шли в поля, где в ту пору появлялись кузнечики и саранча. Ловили лягушек, летучих мышей, собирали гусениц. За летучими мышами приходилось долго охотиться – держать их в воздухе до тех пор, пока они не падали на землю от изнеможения. Мы зажаривали на масле нашу добычу. Масло приносил Зен. Теперь нам было о чем поговорить, помимо яиц и треснутых кувшинов. Мы болтали о разных забавных вещах – о том, например, как я в первый раз подала мисс Баннер новое блюдо.

«Что это?» – спросила она, внимательно осмотрев содержимое пиалы, понюхав и фыркнув. Такое подозрительное! «Мышь», – ответила я. Она закрыла глаза, затем встала и покинула комнату. Когда оставшиеся чужеземцы захотели узнать, что я сказала, Йибан перевел им мои слова на их язык. Они покачали головами и съели все с большим аппетитом. Позже я спросила Йибана, что именно он сказал им. «Кролик, – ответил он, – я сказал, что когда то у мисс Баннер был кролик и она была к нему очень привязана». С того самого дня, когда бы чужеземцы ни спросили, что мы с Лао Лу им приготовили, я велела Йибану отвечать им: «Еще один кролик». У них хватало ума не докапываться до истины.

Не могу сказать, что у нас было много еды. Нужно бессчетное количество кроликов, чтобы накормить восемь человек, которые привыкли есть два три раза в день. Даже миссис Аминь отощала. Зен говорил, что война становится все более жестокой. Мы надеялись, что в конце концов одни победят, а другие проиграют, и наша жизнь потечет по прежнему. Только Пастор Аминь был безмятежен, лепеча как младенец.

Однажды мы с Лао Лу решили, что черное время настало. Мы решили, что настал подходящий момент есть утиные яйца. Мы немного поспорили, сколько яиц нужно давать каждому. Это зависело от нашего представления о том, сколько по нашему продлится черное время и сколько яиц нам потребуется, чтобы продержаться. Нужно было решить, когда подавать яйца – утром или вечером. Лао Лу утверждал, что лучше это делать утром, поскольку тогда мы могли бы видеть сны, в которых мы едим яйца, и надеяться, что эти сны сбудутся. Это, по его словам, заставило бы нас радоваться по утрам тому, что мы еще живы. Итак, каждое утро мы давали каждому по яйцу. О, мисс Баннер так нравились эти зеленые яички – такие соленые, жирные, намного вкуснее кроликов, говорила она.

Помоги мне сосчитать, Либби я. Восемь яиц каждый день в течение месяца… Это будет… Двести сорок! Ба! Неужели мне удалось заготовить так много? Если бы я продала их сегодня в Сан Франциско… Огромные деньги! На самом деле я заготовила больше. К середине лета, когда моя жизнь подходила к концу, у меня еще оставалась, по крайней мере, пара кувшинов. В день нашей смерти мы с мисс Баннер смеялись и плакали, говоря о том, что могли бы съесть больше яиц.

Но человек не может знать, когда ему суждено умереть. А если бы даже и знал, что он смог бы изменить? Съесть в два раза больше яиц впрок? Тогда бы он умер с расстроенным желудком.

Знаешь, Либби я, теперь, когда я об этом думаю, я ни о чем не жалею. Я рада, что не съела все те яйца. Теперь я могу показать их тебе. Скоро, скоро мы с тобой их откопаем, сможем попробовать то, что осталось.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   24

Похожие:

Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 icon" Настой Тан Лу- защита желудка, печени и желчи"
Рецепт уникального настоя Тан Лу был найден сравнительно недавно. В переводе с китайского «Тан-Лу» означает «Горячая печь». И действительно,...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconМигель де Сервантес «Лжецы преуспевают». Неизвестный
Сан-Франциско. В группу входили: Дейв Барри гитара, Ридли Пирсон бас-гитара, Барбара Кинг клавишные, Роберт Фалгэм мандолина, и я...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconСтивен Кинг Как писать книги «Как писать книги»: ООО издательство...
Сан-Франциско. В группу входили: Дейв Барри — гитара, Ридли Пирсон — бас-гитара, Барбара Кинг — клавишные, Роберт Фалгэм — мандолина,...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconЧ. У. Гекерторн тайные общества всех веков и всех стран
Смысл и свойство тайных обществ. Классификация тайных обществ. Религиозные об
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconУрок русского языка по теме: «Глагол как часть речи»
Иди, сын, в поле, отмерь участок площадью сто ступеней вдоль и сто поперек и вскопай
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconЗнаем ли, и понимаем ли мы сто?
Этот вопрос можно, только понимая подлинный смысл сто. Ниже приведено извлечение из книги [2], с дополнением, проливающее свет на...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconКонспект непосредственно – образовательной деятельности на тему:...
Закрепить знания об органах чувств. Уточнить, какое значение для человека имеют слух, зрение, вкус, обоняние и осязание в познании...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconЗнаем ли, и понимаем ли мы сто?
Этот вопрос уже решен. Что позволило понять сущность сто и верно решить вопрос отношения к ней. Об этом было сказано в начальном...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconКонспект занятия «путешествие на остров пяти чувств»
Познакомить детей с пяти чувствами человека, сформировать понятие «органы чувств»
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 icon5. Понятия динамики в сто
Прежде, чем говорить о динамике в сто, рассмотрим те основные понятия, которыми она оперирует. Это такие понятия как масса, импульс,...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
shkolnie.ru
Главная страница