Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1




НазваниеЭми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1
страница11/24
Дата публикации29.10.2014
Размер4.71 Mb.
ТипДокументы
shkolnie.ru > Философия > Документы
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   24

11. Смена фамилии
Как выяснилось, Кван была права насчет странных звуков в моем доме. Это был именно кто то, затаившийся в стенах и под полом, пышущий гневом и бьющий током.

Я выяснила это, когда наш сосед с нижнего этажа, Пол Доусон, был арестован за странные телефонные звонки. Он звонил тысячам женщин в районе Бэй. Моей первой реакцией было сочувствие несчастному – в конце концов, бедняга был слеп и испытывал потребность в общении. Но потом мне стала известна суть его разговоров: он представлялся как член некой секты, которая похищала женщин «предосудительного поведения» и превращала их в «жертвенных деревенских кукол», обреченных на ритуальное сношение с мужской половиной секты, а затем на «распотрошение заживо» ее женской половиной. Тем, кто смеялся над его угрозами, он говорил: «Хочешь услышать голос женщины, которая тоже была уверена, что это шутка?» И ставил запись душераздирающих женских воплей.

Когда полиция обыскала его квартиру, то обнаружила весьма необычный набор электрического оборудования: магнитофоны, прикрепленные к телефону, номеронабиратели, модуляторы голоса, пленки со всевозможными звуковыми эффектами и кучу всяких других приспособлений. Доусон не ограничивался телефонным терроризмом. Очевидно, он полагал, что от предыдущих жильцов в нашей квартире было слишком много шума, плохо сочетающегося с его ежеутренними медитациями. Пока они временно отсутствовали в связи с ремонтом, он просверлил отверстия в своем потолке и вставил туда динамики и прослушивающие устройства, позволяющие ему следить за соседями и пугать их дикими звуками.

Мое сочувствие моментально превратилось в ярость. Я хотела, чтобы Доусон сгнил в тюрьме. Все это время я медленно сходила с ума, одержимая мыслями о призраках, особенно об одном (точнее, одной), хотя ни за что бы в этом не призналась.

Теперь, когда я знаю правду, у меня словно камень упал с души, потому что когда живешь одна, игра воображения зачастую становится опасной. Мы с Саймоном встречаемся только по деловым вопросам, и как только обретем финансовую независимость друг от друга, заодно «разведемся» и с нашими клиентами. Вообще то он должен вот вот подойти, чтобы занести мне копию дерматологической брошюры.

Сейчас у меня торчит Кван – заявилась, как всегда, без приглашения. Я в тот момент звонила печатнику. Впустив ее, я вернулась в свой кабинет. Кван принесла мне домашние блинчики и, выкладывая их в холодильник, громко негодует по поводу скудости моих запасов съестного: «…Почему горчица, пикули, а где хлеб, где мясо? Как ты можешь так жить? И пиво!.. Почему пиво, а не молоко?»

Спустя несколько минут она вваливается в кабинет с улыбкой до ушей. В ее руках письмо, оставленное мной на кухонном столе: его прислали из журнала путешествий «Неизведанные земли», который принял наше с Саймоном предложение сделать фоторепортаж о китайской сельской кухне.

Когда я получила это письмо накануне вечером, то испытала чувства человека, который выиграл в лотерею и тут же вспомнил, что выкинул билет. Боги удач, совпадений и несчастий сыграли со мной злую шутку. Всю оставшуюся часть дня и значительную часть ночи я провела, размышляя о неожиданном повороте событий, проигрывая в уме сцены наших объяснений с Саймоном.

Я представила, как он читает письмо, восклицая:

– Боже! Это невероятно! Когда мы едем?

– Мы никуда не едем, – равнодушно отвечу я, – я все отменила.

А он воскликнет что то вроде:

– Что ты хочешь этим сказать – «я все отменила»?

А я отвечу:

– Как ты мог даже подумать, что мы куда то поедем вместе?

И тогда, возможно, Саймон скажет, что он все таки поедет, взяв с собой другого фотографа. При одной мысли об этом в жилах у меня вскипала кровь.

Я скажу ему:

– Нет, ты никуда не поедешь, поеду я одна и возьму с собой другого журналиста, лучшего, чем ты.

А потом разразится грандиозный скандал, сопровождаемый градом оскорблений по поводу морали, этики деловых отношений и сопоставлением наших способностей. Сцены выяснения отношений не давали мне уснуть всю ночь.

А теперь Кван, восторженно размахивая письмом, вопит:

– Ооооо! Ты и Саймон ехать в Китай! Хочешь, я поехать с тобой, буду ваш гид, буду переводить, буду торговаться? Конечно, я сама оплатить свою дорогу. Много лет я хотеть поехать туда, увидеть моя тетенька, моя деревня…

– Я никуда не еду, – обрываю я.

– А? Не едешь? Почему?

– Ты знаешь почему.

– Я знать?

Я поворачиваюсь к ней лицом и, глядя ей прямо в глаза, говорю, отчеканивая каждое слово:

– Саймон и я разводимся. Или ты забыла?

Она обдумывает мой ответ в течение нескольких секунд, а затем выпаливает:

– Можете поехать как друзья! Почему не поехать как друзья?

– Кван, прекрати, пожалуйста.

Она скорбно смотрит на меня:

– Как жаль, как жаль, – стонет она и выходит из моего кабинета. – Как два голодные люди, спорить спорить, бросать рис на землю. Зачем делать это, зачем?!

Когда я показала письмо Саймону, в его глазах показались слезы. За все годы, что мы знаем друг друга, я ни разу не видела его плачущим – ни во время просмотра тяжелых фильмов, ни даже когда он рассказывал мне о смерти Эльзы. Он смахивает слезинки со щек. Я делаю вид, что ничего не заметила. «Боже, – говорит он, – то, о чем мы так долго мечтали, сбылось. Но мы уже теперь не те…»

Мы молчим какое то время, воздавая дань уважения нашему браку в благочестивой тишине. Наконец я собираюсь с духом и говорю:

– Знаешь, хотя это и больно, мне думается, что разрыв был необходим нам… Мы были вынуждены иначе взглянуть на нашу жизнь, точнее, на наши жизни, признать, что у нас разные цели… – Я чувствую, что в моем тоне больше прагматизма, нежели попытки примирения.

Саймон кивает:

– Да, ты права.

А мне хочется заорать в ответ, чтобы узнать, что значит «ты права»? Все эти годы он никогда не говорил мне, что я права, а теперь вдруг я оказываюсь права?! Но я молчу, даже горжусь собственной выдержкой, умением скрывать свою боль. Но спустя мгновение мне становится очень грустно. Умение скрывать чувства – не такое уж большое достижение, это скорее горькое доказательство того, что любовь ушла.

Каждое слово, каждое движение стало двусмысленным, утратив свою истинную цену. Мы разговариваем, соблюдая дистанцию, делая вид, что никогда не терли друг другу спины, никогда не бегали на глазах друг у друга в туалет. Никакого сюсюканья, никаких секретных словечек, порывистых жестов, которые непременно сопровождали нашу близость, доказывая, что мы принадлежим друг другу.

Саймон смотрит на часы.

– Я лучше пойду. Мне тут надо встретиться кое с кем в семь часов.

Неужели он встречается с женщиной?! Уже?

Я слышу свой собственный голос:

– Да, мне тоже надо привести себя в порядок перед свиданием.

Его глаза ничего не выражают, и я заливаюсь краской. Я уверена – он прекрасно понял, что я лгу. По пути к дверям он бросает взгляд на потолок.

– Я вижу, ты наконец избавилась от дурацкой люстры, – он оборачивается, окидывая взглядом квартиру, – тут теперь все выглядит по другому… Лучше, по моему, и стало тише.

– К вопросу о тишине… – Я рассказываю ему о нашем домашнем террористе, Поле Доусоне. Саймон – единственный человек, который может по настоящему оценить результат его ареста.

– Доусон? – Он удивленно качает головой. – Каков ублюдок! Что заставило его этим заниматься?

– Одиночество, – отвечаю я, – гнев, жажда мести. – И слышу иронию в собственных словах, разрывающую мое сердце железными крючьями.

Саймон уходит, и в квартире воцаряется гнетущая тишина. Я лежу на коврике в спальне и смотрю на ночное небо через слуховое окно. Я думаю о нашем браке, о семнадцати годах совместной жизни, которых будто бы и не было. Наша любовь была заурядна, словно сандвич из придорожной закусочной. Тот факт, что наши сердца когда то бились в унисон, отнюдь не означал, что мы какие то особенные.

И вся эта чушь насчет того, что разрыв был необходим нам… Кого я пытаюсь обмануть? Я теперь словно кошка, выброшенная на улицу – одинокая, никому не нужная.

А потом я думаю о Кван – насколько безответна ее любовь ко мне. Я никогда не пытаюсь хоть что то для нее сделать, до тех пор, пока она не начинает на меня давить, а я – испытывать чувство вины. Я никогда не пытаюсь развеселить ее, позвонив просто так со словами: «Кван, как насчет того, чтобы сходить в ресторан или в кино, только ты и я?» Я никогда не утруждаю себя, стараясь быть с ней любезной. И все же она всегда рядом: намекает, что неплохо бы нам съездить в Диснейленд, или в Китай, или в Рино.25 Я отмахиваюсь от ее предложений, словно от маленьких надоедливых мух, бормоча, что ненавижу азартные игры, что Южная Калифорния – определенно не то место, которое я собираюсь посетить в ближайшем будущем. Я не замечаю того, что она просто хочет проводить со мной больше времени, что я – ее единственная радость в жизни. О, господи, неужели ей так же больно, как мне сейчас? Я ничем не лучше мамы, которая ни в грош не ставит любовь. Просто не верится, что я столько времени закрывала глаза на собственную черствость.

Я решаю позвонить Кван и пригласить ее провести со мной день, а может, целый уик энд. Озеро Тахо, например, вполне подойдет. Она придет в экстаз. Трудно даже вообразить, что она скажет. Она просто не поверит собственным ушам.

Но когда она берет трубку, то не дает мне объяснить причину моего звонка: «Либби я, сегодня я говорить с мой друг Лао Лу. Он говорить, что ты должна поехать в Китай. Ты, Саймон и я – все вместе. Этот год – год Собаки, следующий – год Свиньи, будет слишком поздно. Как ты не можешь ехать? Это твоя судьба, от которой не уйти!»

Она продолжает, противопоставляя моему молчанию свою несгибаемую логику:

– Ты наполовину китаянка, поэтому должна когда то увидеть Китай. Что ты думать? Если мы не поехать, другая возможность может не быть! Другая ошибка еще можешь исправить, эта – нет! Что ты тогда делать? Что ты думать, Либби я?

В надежде, что она наконец умолкнет, я говорю:

– Хорошо, я подумаю.

– Ой, я знать, что ты передумать!

– Погоди, я не сказала, что поеду. Я сказала, что подумаю.

Кван не унимается:

– Ты и Саймон полюбить Китай, я гарантировать на сто процент, особенно моя деревня. Чангмиань так красив, что просто не верится. Горы, вода, небо. Словно земля и небо сошлись вместе… У меня есть что то я оставить там, всегда хотела подарить тебе… – Она тараторит еще минут пять, расписывая прелести своей деревни. В конце концов восклицает: – Ой, звонят в дверь! Я перезвонить тебе позже, ладно?

– Вообще то это я позвонила тебе.

– А? – В дверь опять звонят. – Джорджи! – зовет она. – Джорджи, открой дверь! – Потом кричит во все горло: – Вирджи! Вирджи! – неужели кузина из Ванкувера уже прибыла?

Кван берет трубку:

– Подожди, я открыть дверь.

Я слышу, как она приветствует кого то, а потом снова берет трубку, слегка запыхавшись:

– Ладно, почему ты позвонить?

– Ну… Хотела спросить тебя кое о чем… – Я тут же жалею о том, что позвонила. Во что я ввязываюсь?! Я представляю себя на озере Тахо, запертой наедине с Кван в убогой комнате мотеля. – Это пришло мне в голову буквально в последнюю минуту, и, если ты занята, я пойму…

– Нет нет, никогда не занята. Тебе надо что то, спроси. Я всегда отвечу «да».

– Ну… Я подумала, что… – И вдруг я выпаливаю: – Что ты делаешь завтра днем? Как насчет обеда? У меня кое какие дела рядом с твоим домом, но если ты занята, тогда в другой раз, ерунда…

– Обед? – восклицает Кван. – О, обед! – У нее такой счастливый голос! Я проклинаю себя за собственные подленькие сомнения. А потом обалдеваю, услышав, как она кричит, отвернувшись от трубки:

– Саймон, Саймон, Либби я пригласить меня завтра обедать! – И откуда то из недр телефонной трубки доносится его голос:

– Смотри только, чтобы она повела тебя в хорошее место.

– Кван! Кван! Что там у тебя делает Саймон?

– Зашел поужинать. Вчера я спросить тебя, ты сказать, занята. Сейчас еще не поздно, хочешь – приходи. У меня есть для тебя еда.

Я смотрю на часы. Сейчас семь. Так вот с кем он встречается! Мне хочется прыгать от радости.

– Спасибо, – отвечаю я, – но сегодня я занята. – Моя вечная отговорка!

– Всегда занята, – стонет она. Ее вечная жалоба.

Но сегодня я пытаюсь убедить себя в том, что не вру. В качестве наказания я решаю составить список неприятных дел, которые я все время откладывала, одно из которых – смена фамилии. Это включает в себя смену водительских прав, кредиток, банковского счета, паспорта, подписных квитанций, избирательных бюллетеней, не говоря уж об извещении всех друзей и клиентов. Необходимо также решить, какую фамилию взять – Лагуни? Йи?

Мама предложила мне оставить фамилию Бишоп.

– Зачем возвращаться к Йи? В Америке нет никого из твоих родственников по фамилии Йи. Так что это ничего не даст. – Я не стала напоминать ей о ее клятве чтить память фамилии Йи.

Чем больше я думаю о своей фамилии, тем яснее осознаю, что у меня никогда не было ощущения того, что моя фамилия мне подходит, лет с пяти, по крайней мере, когда по воле мамы я и мои братья стали Лагуни. О Кван она как то не побеспокоилась. Кван осталась Ли. Когда Кван приехала в Америку, мама сказала, что в Китае принято, чтобы дочери сохраняли фамилию матери. Позже призналась нам, что отчим не захотел удочерять Кван, так как она была практически взрослая. К тому же он не хотел никаких неприятностей, связанных с тем, что Кван – коммунистка.

Оливия Йи. Я громко произношу это имя несколько раз подряд. Оно звучит как то странно, будто я в одночасье стала китаянкой, прямо как Кван. Это слегка задевает меня. Я выросла рядом с ней, и это отчасти объясняет мое сомнение в том, кто я и кем хочу стать. В Кван для меня воплотилось множество разнообразных личностей.

Я звоню Кевину, чтобы узнать, что он думает по поводу изменения фамилии.

– Мне никогда не нравилась фамилия Йи, – признается он. – Ребята всегда вопили: «Эй, Йи! Ты, Йи йии йии йии йо!»

– Мир изменился, – говорю я, – сейчас даже престижно принадлежать к нацменьшинствам.

– Но принадлежность к великой китайской нации не дает тебе никаких преимуществ, – возражает Кевин. – Бог мой, сейчас притесняют всех азиатов. Лучше уж быть Лагуни. – Он хохочет. – Черт, некоторые думают, что Лагуни – мексиканская фамилия. Мама тоже так думала.

– Лагуни мне совсем не нравится. К тому же я не имею с ними ничего общего.

– А кто имеет? Это сиротская фамилия.

– Ты о чем?

– Когда я был в Италии года два назад, я пытался найти кого нибудь из Лагуни. Я узнал, что это – вымышленная фамилия, которую монахини давали сиротам. Лагуни – словно лагуна, отрезанная от остального мира. Дед Боба был сиротой. Так что мы, оказывается, связаны с итальянскими сиротами.

– Почему ты раньше никогда об этом не рассказывал?

– Я рассказывал Томми и маме. Думаю, что я просто забыл рассказать тебе, потому что… Ну, я подумал, что ты уже и не Лагуни. В любом случае, ты не общалась с Бобом столько, сколько я. Для меня он отец, которого я помню. А ты?

Нет, я помню своего отца, помню, как он подбрасывал меня в воздух, как разламывал клешни крабов, как нес меня на плечах, шагая через толпу. Неужели этого недостаточно для того, чтобы отдать дань уважения его имени? Не пришло ли время почувствовать себя связанной с ним?
В полдень я еду в аптеку за Кван. Там в течение минут двадцати она представляет меня всем в аптеке: фармацевту, клерку, посетителям, – словом, всем, кого она считает своими «любимейшими». Потом мы едем в тайский ресторан на Кастро, где я могу глазеть на уличное движение за окном, предоставив ей право болтать обо всем, что взбредет в голову. Сегодня меня это не раздражает: она может говорить о Китае, о моем разводе, о злоупотреблении сигаретами – обо всем. Сегодняшний день я дарю Кван.

Я надеваю очки, чтобы прочесть меню. Кван изучает интерьер ресторана – плакаты с видами Бангкока, золотисто сиреневые веера на стенах.

– Красиво, очень красиво, – говорит она, будто я пригласила ее в самое шикарное место в городе. Она наливает себе чай. – Итак! – восклицает Кван. – Сегодня ты не очень занята.

– Да, занимаюсь всякими личными делами.

– Какими личными?

– Ну, обновляю разрешение на парковку, меняю фамилию, такие вот дела.

– Менять фамилия? Какая фамилия? – Она разворачивает салфетку на коленях.

– Мне надо заниматься такой фигней, чтобы взять фамилию Йи. Это что то – бегать в Автодепартамент, банк, мэрию…

Кван неистово трясет головой. Ее лицо искажено. Неужели она поперхнулась?

– Что с тобой?

Она молча машет руками, с безумным видом. Боже мой! Я отчаянно пытаюсь вспомнить прием Хеймлиха.

Но теперь она жестом приказывает мне сесть. Проглатывает чай, затем начинает причитать:

– Ай я, ай я, Либби я, мне сейчас стыдно сказать тебе кое что. Взять фамилию Йи, не делай этого.

Я напрягаюсь. Сейчас она начнет убеждать меня не разводиться с Саймоном.

Она наклоняется вперед с заговорщическим видом и шепчет:

– Йи – ненастоящая фамилия Ба.

Я откидываюсь на спинку стула, сердце у меня бешено бьется.

– Что ты несешь?

– Дамы, что будем заказывать? – спрашивает официант.

Кван показывает ему название блюда в меню, осведомляясь, как оно произносится.

– Свежее? – спрашивает она.

Официант кивает, но без должной уверенности, с ее точки зрения.

Она показывает на другое название:

– Нежное?

Официант кивает.

– Что лучше?

Он пожимает плечами.

– Все вкусно, – говорит он.

Кван подозрительно косится в его сторону, затем заказывает тайскую лапшу.

Когда он уходит, я начинаю:

– Так о чем ты говорила?

– Иногда в меню пишут «свежее», а оно несвежее! – жалуется Кван. – Ты не спросить, а они, может, накормить тебя вчерашние объедки.

– Да я не о еде спросила! Что ты сказала по поводу папиной фамилии?

– А! Да да! – Кван заговорщически наклоняется ко мне. – Фамилия Ба. Йи не его фамилия, нет. Это правда, Либби я! Я говорить это тебе, чтобы ты не жить вся жизнь с неправильная фамилия. Зачем делать счастливые чужие предки, а не твои?

– Что ты болтаешь? Почему Йи – не его фамилия?

Кван озирается, словно собирается выложить мне секретные сведения о наркодельцах.

– Теперь я рассказать тебе что то, да. Обещай не рассказывать никому, ладно, Либби я?

Я киваю неохотно, но уже заинтригованно, и Кван переходит на китайский, язык наших детских призраков.
Я говорю тебе правду, Либби я. Ба взял фамилию чужого человека. Он украл судьбу богатого человека. Это случилось во время войны, когда Ба изучал физику в Национальном университете Гуангкси, в Лиань фень, неподалеку от Гуйлиня. Семья Ба была бедная, и отец отправил его в миссионерскую школу, когда он был маленьким мальчиком. Там не нужно было платить за обучение, только обещать любить Иисуса. Вот почему Ба так хорошо говорить по английски.

Я ничего этого не помню. Я только повторяю слова моей тети, Ли Бин бин. В то время Ба, мама и я жили в маленькой комнатке в Лиань фень, рядом с университетом. По утрам Ба отправлялся на занятия, а с полудня работал на фабрике, собирал радиоприемники. Там ему платили по количеству собранных радиоприемников, так что Ба много не зарабатывал. Тетя говорила, что мозги Ба гораздо проворнее его рук. По вечерам Ба и его сокурсники покупали в складчину керосин для общей лампы. Во время полнолуния им не требовалась лампа: они могли учиться при свете луны до самого рассвета. Так поступала и я, когда росла. Ты знала об этом? Видишь, в Китае полная луна одновременно и красива, и практична.

Однажды вечером, когда Ба возвращался с занятий, с аллеи сошел пьяница и преградил ему дорогу. В его руках был пиджак от дорогого костюма. Он показал его Ба. «Этот пиджак, – сказал пьяница, – принадлежал многим поколениям моей семьи. Но теперь я вынужден его продать. Посмотри на мое лицо: я простой человек из обычной семьи. Какой мне прок от такой дорогой одежды?»

Ба взглянул на пиджак. Он был скроен из великолепного материала, сшит и подогнан по моде. Либби я, это был 1948 год, когда шла война между националистами и коммунистами. Кто мог позволить купить себе такой пиджак? Очевидно, какой то важный чиновник, опасный человек, бравший взятки у напуганных людей. Но наш Ба был не лыком шит. Ха! Он сразу смекнул, что пиджак краденый и что им обоим не сносить головы, если их поймают. Но как только Ба прикоснулся к пиджаку, он стал подобен маленькой мухе, угодившей в паутину. Он не мог устоять. Его обуяло новое, незнакомое чувство. Ах, как невыразимо приятно было чувствовать пальцами швы пиджака, принадлежащего богачу, осознавая, что в этот миг становишься близок к лучшей жизни, как никогда прежде! А потом это опасное чувство привело к опасному желанию, а опасное желание привело к опасной мысли.

Он закричал на пьяницу: «Мне известно, что пиджак краденый, потому что я знаю владельца! А теперь быстро говори, откуда он у тебя, не то позову полицию!» Вор бросил пиджак и убежал.

Вернувшись домой, Ба показал пиджак маме. Позже мама рассказывала мне, как он примерял пиджак, представляя себе, что могущество его владельца теперь перешло к нему. В кармане он обнаружил очки с толстыми стеклами. Он надел их и повелительно взмахнул рукой, вообразив, как сотни людей склонили перед ним головы в благоговейном почтении. Он хлопнул в ладоши, и дюжина воображаемых слуг со всех ног кинулась, чтоб принести ему обед. Он погладил живот, наполненный воображаемой пищей. И тогда Ба ощутил что то еще.

Что это могло быть? За подкладкой пиджака было что то зашито. Мама распорола пиджак маникюрными ножницами. То, что они нашли, Либби я, пригвоздило их к месту, ибо из за подкладки выпала пачка бумаг – официальных документов об иммиграции в Америку! На первой странице они прочли имя, написанное по китайски: Йи Джан. И чуть пониже по английски: Джек Йи.

Вообрази, Либби я, во время гражданской войны эти документы ценились выше человеческой жизни. В дрожащих руках нашего Ба были заверенные бумаги, карантинное свидетельство, студенческая виза, свидетельство о внесении в список учащихся Линкольнского университета в Сан Франциско, с оплаченным годом обучения. Он заглянул в конверт: там был билет «Америкэн Президент Лайнз» в один конец, двести долларов США и еще бланк для прохождения иммиграционного экзамена по прибытии.

О, Либби я, это был черный рынок. Понимаешь, к чему я клоню? В те дни китайские деньги ничего не стоили. Должно быть, Джек Йи купил эти бумаги в обмен на золото и грязные услуги. Может, он выдал какие то секреты националистам? Может, выдал имена лидеров Народно освободительной армии?

Мама была напугана до смерти. Она велела Ба бросить пиджак в реку Ли. Но в его глазах вдруг заплясали бешеные огоньки. Он сказал: «Я могу переменить свою судьбу. Я могу стать богачом». Он велел маме отправляться к своей сестре в Чангмиань и ждать. «Как только окажусь в Америке, я пошлю за тобой и нашей дочерью, клянусь».

Мама уставилась на фотографию человека на визе – человека, которым хотел стать Ба. Йи Джан, Джек Йи. Это был неприятный худой мужчина, всего на два года старше Ба. Совсем не симпатичный, не то что Ба. У этого Йи были короткие волосы и злое лицо. Его холодные глаза прятались за очками с толстыми стеклами. Глаза человека есть зеркало его души, и моя мама сказала, что Йи из тех, кто непременно скажет тебе: «Прочь с дороги, жалкий червяк!»

В ту ночь мама наблюдала за тем, как Ба перевоплощался в Йи, облачаясь в его одежду, коротко обрезая волосы, надевая его очки. И когда Ба повернулся к ней, она увидела его глаза, такие маленькие, холодные! Он больше не любил мою мать, словно и вправду превратился в этого Йи, человека с фотографии, человека, который был влиятельным и уверенным – и ему не терпелось избавиться от своего прошлого и начать новую жизнь.

Вот так Ба украл имя. Что касается его настоящего имени, оно мне неизвестно. Я была тогда слишком маленькой, и к тому же мама умерла, как ты знаешь. Тебе повезло, что подобного не случалось с тобой. Позже тетя отказалась назвать мне его имя, потому что он бросил маму. Это была ее месть. Мама тоже не сказала мне, даже после смерти. Но я часто пыталась выяснить, как все таки его звали. Несколько раз я вызывала Ба из Мира Йинь. Но мои друзья Йинь говорят мне, что Ба застрял где то в другом месте – в туманном мире, где люди принимают ложь за истину. Не правда ли, это очень грустно, Либби я? Если бы я только знала его имя, я бы сказала ему, и тогда он смог бы отправиться в Мир Йинь, попросить прощения у мамы и жить в мире со своими предками.

Вот почему ты должна поехать в Китай, Либби я. Когда я увидела вчера это письмо, я сказала себе: это твоя судьба, от которой не уйти! Люди в Чангмиане, должно быть, еще помнят его имя, и прежде всего моя тетя, Большая Ма. Я уверена в этом. Человек, Который Стал Йи, – вот как она всегда его называла. Спроси у Большой Ма, когда приедешь. Спроси ее, как звали нашего Ба.

О! Что я говорю! Ты ведь не знаешь, как спросить. Она не говорит на Мандарине. Она так стара, что никогда не ходила в школу учить обычный язык. Она говорит на диалекте Чангмианя – не Хакка, не Мандарин, а что то посредине, только люди из деревни говорят на этом языке. Будь осторожна, когда начнешь расспрашивать ее о прошлом, иначе она прогонит тебя прочь, словно глупую утку, клюющую тебя в ногу. Я то ее знаю! Таков ее характер!

Не волнуйся, я поеду с тобой. Я ведь обещала. Я никогда не забываю о своих обещаниях. Мы с тобой сможем изменить судьбу нашего отца, узнав его настоящее имя. Мы сможем отправить его наконец в Мир Йинь.

И Саймон! Он должен поехать с нами. Тогда ты сможешь подготовить статью для журнала, раздобыть денег на дорогу. В конце концов, он нужен нам, чтобы таскать чемоданы. Я повезу с собой кучу подарков. Не могу же я поехать домой с пустыми руками! Вирджи сможет готовить для Джорджи, ее стряпня не так уж плоха. А Джорджи позаботится о твоей собачке – тебе не придется платить кому то.

Да, мы все втроем – Саймон, ты и я. Я полагаю, это наилучший способ сменить твою фамилию.

Эй, Либби я, а ты как думаешь?
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   24

Похожие:

Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 icon" Настой Тан Лу- защита желудка, печени и желчи"
Рецепт уникального настоя Тан Лу был найден сравнительно недавно. В переводе с китайского «Тан-Лу» означает «Горячая печь». И действительно,...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconМигель де Сервантес «Лжецы преуспевают». Неизвестный
Сан-Франциско. В группу входили: Дейв Барри гитара, Ридли Пирсон бас-гитара, Барбара Кинг клавишные, Роберт Фалгэм мандолина, и я...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconСтивен Кинг Как писать книги «Как писать книги»: ООО издательство...
Сан-Франциско. В группу входили: Дейв Барри — гитара, Ридли Пирсон — бас-гитара, Барбара Кинг — клавишные, Роберт Фалгэм — мандолина,...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconЧ. У. Гекерторн тайные общества всех веков и всех стран
Смысл и свойство тайных обществ. Классификация тайных обществ. Религиозные об
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconУрок русского языка по теме: «Глагол как часть речи»
Иди, сын, в поле, отмерь участок площадью сто ступеней вдоль и сто поперек и вскопай
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconЗнаем ли, и понимаем ли мы сто?
Этот вопрос можно, только понимая подлинный смысл сто. Ниже приведено извлечение из книги [2], с дополнением, проливающее свет на...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconКонспект непосредственно – образовательной деятельности на тему:...
Закрепить знания об органах чувств. Уточнить, какое значение для человека имеют слух, зрение, вкус, обоняние и осязание в познании...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconЗнаем ли, и понимаем ли мы сто?
Этот вопрос уже решен. Что позволило понять сущность сто и верно решить вопрос отношения к ней. Об этом было сказано в начальном...
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 iconКонспект занятия «путешествие на остров пяти чувств»
Познакомить детей с пяти чувствами человека, сформировать понятие «органы чувств»
Эми Тан Сто тайных чувств Эми Тан Сто тайных чувств  Девушка с глазами Йинь 1 icon5. Понятия динамики в сто
Прежде, чем говорить о динамике в сто, рассмотрим те основные понятия, которыми она оперирует. Это такие понятия как масса, импульс,...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
shkolnie.ru
Главная страница