Уроки по творчеству




НазваниеУроки по творчеству
страница10/10
Дата публикации22.02.2013
Размер1.57 Mb.
ТипУрок
shkolnie.ru > Культура > Урок
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
^
Как ни тяжел последний час –
Та непонятная для нас

Истома смертного страданья, -

Но для души еще страшней

Следить, как вымирают в ней

Все лучшие воспоминанья…

(«Как ни тяжел последний час…», 1867)
Символическая арфа – это озарение, откровение, которое приходит «сверху»:
Как сердцу радостно, светло!

Как бы Эфирною струею

По жилам небо протекло.
Но подобное состояние лишь «проблеск», мгновение. В стихотворении звучит мотив преодоления: высота барьера (небо) определяет высоту полета.
О, как тогда с земного круга

Душой к бессмертному летим.
«Бессмертное» – Божественное пространство, оно на небе. Музыка, которую слышит лирический герой, соединяет Божественное и земное (арфа эквивалентна ангельской лире). Это период своеобразной диспенсации (близости) к Богу.

Итак, проблеск – свет («одним лучом ослеплены»), озарение в «сумраке глубоком», в «полуночи». Свет сопутствует вере: освобожденный узник в Платоновой притче о пещере (из диалога «Государство») выходит из тьмы на свет. И в тот момент, когда вера особенно про-явлена, герой может «дышать божественным огнем». Одним из символических проявлений Божественного на земле является огонь. «Наш Бог есть огнь, согревающий сердца и утробы», - говорил преп. Серафим Саровский. У Ганса Бидерманна читаем: «Огонь символизирует Дух Святой, который в виде языков пламени одухотворил в первую Пятидесятницу апостолов». Огонь – это еще и общий символ всех религий, так как свет Логоса – возбудитель тварных энергий космоса. Но лирический герой сожалеет о том, что «ничтожной пыли» не суждено «дышать Божественным огнем» постоянно: прибитые цепями похоти к пещерообразному «земному кругу», люди большею частью обречены не на рискованные полеты во сне и наяву, а на замкнутое в себе самом движение ползком… В данном стихотворении мы видим первые попытки самоопределения человека через борьбу в самом себе: боль земная – «вера живая», призраки прошлого – «по жилам небо», усталость – «сердцу радостно, светло». Тютчев выходит за пределы личного искания к Библейскому пониманию истины: «Я» растворяется в общечеловеческом «мы» (летим «к бессмертному», прижать хотим «минувшее», «верим верою живою», «не нам его судили», «мы в небе скоро устаем. В чем же эта истина? «Утомительные сны», к сожалению, земная реальность, но Господь посылает моменты проблеска (полета души) – «волшебные сны», давая человеку понять, что небо все-таки им обретется (об этом упоминает и Н.П. Крохина в своей недавно вышедшей монографии).

Мотив поиска истины через категории «жизни» и «смерти» мы можем наблюдать в стихотворении «Бессонница» 1829 года:
Часов однообразный бой,

Томительная ночи повесть!

Язык для всех равно чужой

И внятный каждому, как совесть!
Кто без тоски внимал из нас,

Среди всемирного молчанья,

Глухие времени стенанья,

Пророчески-прощальный глас?
Нам мнится: мир осиротелый

Неотразимый Рок настиг –

И мы, в борьбе, природой целой,

Покинуты на нас самих.
И наша жизнь стоит пред нами,

Как призрак на краю земли,

И с нашим веком и друзьями

Бледнеет в сумрачной дали…
И новое, младое племя

Меж тем на солнце расцвело,

А нас, друзья, и наше время

Давно забвеньем занесло!
Лишь изредка, обряд печальный

Свершая в полуночный час,

Металла голос погребальный

Порой оплакивает нас!
Эмоционально окрашенное стихотворение рисует объемное, поистине куиндживское чувственное пространство: до черноты уплотнившаяся мгла, в ней – дыхание лирического героя перед лицом жизни-призрака. Можно додумать летнюю тягучую ночь, терпкие ароматы трав, шелест листьев, запах ночного воздуха, открытое окно… Но метафора «томительная ночи повесть» вмещает слишком много, по человеческим меркам: пространство, время, человека, судьбу, вселенную. Вместе с лирическим героем мы погружаемся в мысленное чтение повести, ограниченной во времени (длиною в ночь).

С.Л. Франк говорил о «космически-религиозном чувстве» поэзии

Ф.И. Тютчева. В тютчевской «повести» есть такое космически-религиозное философское отступление, которое начинается вопросительным местоимением «кто». Читатель приглашается к откровению в ночи…

Маятник однообразно отмеряет отрезки бытия, проходят не минуты, а томительные часы. Язык земных «часов» озвучивает мысли того, кто проживает ночь через откровение «совести» («совесть» в данном контексте следует понимать как сердце, открытое для Божьей истины, ибо «сердце чувствует Бога, а не разум». В конце жизни Тютчев сказал: «…самое бесполезное в этом мире – это иметь на своей стороне разум». Именно это состояние лирического героя позволяет ему услышать «всемирное молчанье» (символическая метафизика «проблеска»: земное время превращается в Божественную вечность!). Человек сейчас один, он выключен из суетной жизни, вселенная сосредоточена даже не вокруг него, а в нем непосредственно: прошлое, настоящее и будущее контаминировалось в одну ночь. Ночь – микрожизнь, вместившая в себя не только бытие лирического героя, но и новое поколение «младого племени», образовав вечный круг мирозданья. «А теперь, - говорит Шопенгауэр, - представьте себе эту смену рождения и смерти в бесконечно быстром круговороте… Это – бессмертие во времени. Благодаря ему, вопреки тысячелетиям смерти и тления, еще ничто не погибло…». Все находится в непрерывном движении: одни уходят, другие обретают жизнь. Движение времени, разрушая, созидает. Из ночи рождается день – «солнце». «Именно ночью Ангел Господень отворил двери…» (Деян., 5 : 19). Человеческое, земное время бренно, поэтому оно не просто кричит, стонет, а именно «стенает», уподобляясь тоскующему человеку: «При всем желании нельзя избежать чувства все возрастающего ужаса, видя, с какой быстротой исчезают один за другим наши оставшиеся в живых современники. <…> И каждая новая смерть – как бы последнее предостережение, предшествующее окончательному уничтожению». Но земное время тоже способно преображаться в «пророчески-прощальный глас», прежде чем стать «всемирным молчаньем». Тютчевский лирический герой внемлет пророческой миссии времени: напомнить, предупредить о неразумности внутреннего протеста против «неотразимого Рока» (Рок со-размерен Божьей воле по своему «неотразимому» могуществу). «Край земли» - это своеобразные двери в небо, для тех, кто не прячется в скорлупе безысходности и тоске по земному. Осознавая свое «онтологическое ничтожество», человек тем самым поднимается до уровня космоса. Лирический герой данного стихотворения инициатически проживает «полуночный час», когда перерезается жизненная нить. Время «Я» в Боге наступило…

Поэтическое пространство «Бессонницы» фокусируется на циферблате часов – символическом круге бытия.

Тютчев смиренно отходит от попытки самоутверждения, принимая узкий духовный путь, уподобляя человека листу на древе (он переживает весну, лето, осень, а затем опадает – дерево же продолжает жить, но и оно когда-нибудь погибнет, оставив новые ростки-побеги…):
И краткое время

На сучьях гостим.

(«Листья», 1830)
«Листья в дубравах древесных подобны сыны человеков», - подтверждает тютчевскую мысль латинское высказывание. Поэт говорил о Гете, применяя эту образную транскрипцию: «На древе человечества высоком / Ты лучшим был его листом…». В конце жизни Тютчев постиг, «сколь грешен, понял, что не столь прекрасен, каким полагал себя… что раб греха». Понимание собственного несовершенства отняло силы и вылилось в поэтический реквием:
Так грустно тлится жизнь моя

И с каждым днем уходит дымом;

Так постепенно гасну я

В однообразье нестерпимом!..

(«Как над горячею золой…», 1830)
Здесь мы видим ропот на жизнь – она «тлится», «уходит дымом». Жан-Поль Сартр говорил о тоске поэтов, выраженной в экзистенциальной муке, утонченной скорби и боли. В приведенных строках, безусловно, с христианской точки зрения есть «благословение от демонского крыла». Но именно в столкновении с демоническими проявлениями обретается вера. Даже цветовой фон стихотворения колеблется от темного («ночь») до золотого и эквивалентного ему желтого («солнце») через бледный тон жизни-призрака. Как хорошо известно, золотой (желтый) – Божественный цвет в традиционном религиозном символизме; бледный же (белый) символизирует смирение и покой. Вера лирического героя живет (!) на грани: с одной стороны, «всемирное молчанье», «природа целая», с другой – жизнь, «как призрак», «борьба», «забвенье» и «обряд печальный» земных часов. Что за этим? Каков смысл человеческой жизни? Подобные риторические вопросы звучат и в других поэтических тестах, например:
Вы зрите лист и цвет на древе:

Иль их садовник приклеил?

Иль зреет плод в родимом чреве

Игрою внешних, чуждых сил?..

(«Не то, что мните вы, природа…», 1836 г.)

Лирический герой раздираем противоречиями: то он стремится к горнему свету, то разлагается и тлеет, теряя себя. Не так ли София, ринувшаяся в черную влекущую бездну, мучается и страдает от разъятости своей некогда цельной сути?

Иисус, согласно одному древнему тексту, говорит своему небесному Отцу:

«Посмотри, посмотри, Отец,

По земле блуждает в тоске

Из чертогов твоих, Отец,

Изгнанница.

Рвется, рвется она вознестись

Из темноты своей, из оков

Горького хаоса».

Иногда всеми внутренними силами лирический герой кричит: «Я верю, Боже мой! Приди на помощь моему неверью». Он ощущает трагическую двойственность, о которой говорил Шеллинг: «В человеке содержится вся мощь темного начала и в нем же – вся сила света. В нем – глубочайшая бездна и высочайшее небо, или оба центра». У Тютчева ощущается тенденция принижения человека в сторону тварности:

Судьба, как вихрь, людей метет,

И рад ли ты или не рад,

Что нужды ей?

И тут же мы читаем: «Все во мне и я во всем!..» Эта строка аналогична по значению древнему закону Анаксагора «Все во всем». «Предлог «в» («во») помогает нам более буквально и вместе с тем концептуально истолковать … образ («великой цепи бытия»), поскольку он описывает модус, каким одно звено сцепляется с другим: одновременно охватывая и охватываясь. Расплетая «великую цепь», мы получаем отдельные разорванные звенья: «бытие» и «познание», «материя» и «дух», «объект» и «субъект», «физика» и «психология» и другие более частные познавательные категории. Но скрепляющая основа всего – то, что держит все эти звенья вместе, сцепляет их и делает цепью – «в»)». Иногда лирический герой Тютчева набрасывает на себя одежды старца, скованного немощью:

На мне, я чую, тяготеет

Вчерашний зной, вчерашний прах!..
Как грустно полусонной тенью,

С изнеможением в кости,

Навстречу солнцу и движенью

За новым племенем брести!..

(«Как птичка, раннею зарей…», 1835)

«Сон благодатный не коснулся» «главы» поэта, и он благодарен ночи за покой и гармонию, потому что:

…пронзительны и дики,

Как ненавистны для меня

Сей шум, движенье, говор, крики

Младого, пламенного дня!..

О, как лучи его багровы,

Как жгут они его глаза!...
Одиночные вопросы о смысле жизни выливаются в серьезные философские обобщения. Обратимся к стихотворению «Смотри, как на речном просторе…» 1851 года:

Смотри, как на речном просторе,

По склону вновь оживших вод,

Во всеобъемлющее море

Льдина за льдиною плывет.

На солнце ль радужно блистая,

Иль ночью, в поздней темноте,

Но все неизбежимо тая,

Они плывут к одной мете.
Все вместе – малые, большие,

Утратив прежний образ свой,

Все – безразличны, как стихия, -

Сольются с бездной роковой!..
О, нашей мысли обольщенье,

Ты, человеческое Я,

Не таково ль твое значенье,

Не такова ль судьба твоя?

«Смотри» – призыв ко всем сомневающимся. «Речной простор», «всеобъемлющее море», «льдина за льдиной» - это философские ассоциации, привлеченные из мира зримой реальности. Тютчев проводит параллель между человеком и миром природы: «всеобъемлющее море», «бездна роковая» - небытие; «льдина за льдиной» - люди; «неизбежно тая» - старея; «плывут к одной мете» - идут к смерти… «Наше мысленное и душевное «я» соткано из невидимых идолов: идол церкви, идол веры, идол нашего ветхого «я», идол родового прошлого, идол ветхих уз, идеи, гордости… Психические идолы – родовые наши грехи, комплексы, травмы и раны – весь родовой поток; ментальные идолы – идеи, которыми мы дорожим, которым мы служим…» - именно об этом говорит Тютчев в последней строфе. Человеческое «Я» - ничто перед Голгофой распятого Христа, но «именно личность не желает смириться с мимолетностью мимолетного, не желает уходить в вечность, покинув то, что хоть однажды, хоть на миг стало близко и дорого, предоставив ставшее родным погибели, распаду, небытию, - словом, только личность не желает мириться с нереальностью реальности». Вопрос в известной степени риторический: сколь близко все это лирическому герою Тютчева?». Любая Личность несовершенна, так как она видит мир, ближнего, «пользуясь оружием схемы, а не оружием правды – своим «имением». Обратимся к стихотворению «Странник» 1830 года:

Угоден Зевсу бедный странник,

Над ним святой его покров!..

Домашних очагов изгнанник,

Он гостем стал благих богов!..
Сей дивный мир, их рук созданье,

С разнообразием своим,

Лежит, развитый перед ним

В утеху, пользу, назиданье…

Чрез веси, грады и поля,

Светлея, стелется дорога, -

Ему отверста вся земля,

Он видит все и славит бога!..
Данный поэтический текст представляет собой своеобразное философское эссе об одном из возможных путей человека к Богу. Странник – человек, лишенный мирских привязанностей и полагающийся в пути своем только на милость Божью. Название символично. Но странничество – это еще и жизненный путь, который каждый из нас должен преодолеть. Стихотворение отражает идею пути духовного через уникальное соединение реально- бытового образа странника и мифологического – бога Зевса. Первый же стих объединяет их между собой словом «угоден». Тютчев заявляет этой строкой отказ от утверждения человеком своего «Я» во имя получения сокровищ небесных. «Все великое земное разлетается, как дым». Странник – человек, умерший миру, изгнанный из домашних очагов; немало странников бродило «по дорогам и весям святой Руси. Они переходили из монастыря в монастырь, от Преподобного Сергия шли в Саров и на Валаам, в Оптину и к Киево-Печерским угодникам, заходили к Воронежским святителям Тихону и Митрофану, добирались даже до Иркутска, чтобы поклониться святителю Николаю, доходили и до Афона, и до Святой Земли. Не имея здесь «пребывающего града», они искали грядущего, основателем и художником которого являлся Бог (Евр. 11:10.)». Поэт призывает на помощь античную философию, самую, пожалуй, авторитетную (она охватывает период свыше тысячи лет – VII в. до н. э. до VI в. н. э.), чтобы образно-художественным способом объяснить взаимоотношения земного и космического начал. Вторая строфа стихотворения объясняет мифологически происхождение мира:

Сей дивный мир, их рук созданье,

С разнообразием своим…
Творя искусство, поэт обращается к искусству же, потому и упоминает имя Зевса. Бог не упоминается двадцатисемилетним Тютчевым всуе, вопреки мнению В.Ф. Погорельцева: «Имя Божие он оглашает всуе или кощунственно…». Последняя строка смывает границы между мифологическим и Божественным (богооткровенным):

Он видит все и славит Бога!..

Глаз человека – продукт света в религии. Имя Зевса больше не повторяется, его заменяет Бог. «Видит» значит вразумляется, осеняется светом и чистотой Божьего замысла о человеке. Покинув домашний очаг, изгнанник искусственного мира, придуманного людьми, отдает себя в руки Бога, так как «высшее служение Богу – приятие мира, полноценное проживание этого Божьего творения». Стихотворение «Странник» представляет собой иллюстрацию «мифа пространства», где герой превращен в «пилигрима пространства»: «Ему отверста вся земля…» и странничеством своим он поднят до высот неба. «Тютчевский человек исходно выведен за пределы любой из топологических возможностей и обречен чистому анахронному пространству, а значит – неприкаянности и метафизической муке». Думается, последние строки являются еще и опровержением следующего вывода В.Ф. Погорельцева: «А еще у Тютчева можно встретить Зевса, Гекубу, Аврору, Муз… «Номенклатура» языческой религии преобладает у него над христианской». Замкнутый космос античной мифологии, задающий всему свою меру, даже морфологически не отвечает тематике и проблематике, переживаемыми лирическим героем… Существо этих смыслов в ином – христианском – времени.

Обратимся к стихотворению «Безумие» 1830 года:

Там, где с землею обгорелой

Слился, как дым небесный свод, -

Там в беззаботности веселой

Безумье жалкое живет.
Под раскаленными лучами,

Зарывшись в пламенных песках,

Оно стеклянными очами

Чего-то ищет в облаках.

То вспрянет вдруг и, чутким ухом

Припав к растреснутой земле,

Чему-то внемлет жадным слухом

С довольством тайным на челе.

И мнит, что слышит струй кипенье,

Что слышит ток подземных вод,

И колыбельное их пенье,

И шумный из земли исход!..
Стихотворение начинается почти сказочным зачином: «Там, где с землею обгорелой / Слился, как дым, небесный свод, - / Там в беззаботности веселой / Безумье жалкое живет». Безумье у Тютчева не просто состояние, оно олицетворено. Это какое-то таинственное существо, не совсем человек. Несмотря на «веселую» беззаботность, Б(б?)езумье – «жалкое». Если пойти вослед В.И. Коровину, полагающему, что поэт имеет в виду «водоискателей», людей, которые находят в безводных местах подземные ключевые воды, тогда непонятно, почему эти люди – «безумье жалкое». В.С.Баевский считает «Безумие» «скрытым полемическим откликом на «Пророка» Пушкина, опубликованного в 1828 г. в журнале любомудров «Московский вестник». Тютчев написал свое стихотворение в 1830 г. «Пророк», - говорит Пушкин. Нет, «Безумие», - возражает ему Тютчев. Пушкин утверждает всеведение и могущество Пророка. Тютчев опровергает: вместо вещих зениц – стеклянные очи, вместо слуха, которому внятно небо содроганье, и гад морских подводный ход, Безумие только мнит, что слышит ток подводных вод. Чтобы адресат «Безумия» был ясен, Тютчев обращается к тому одическому стилю, что и Пушкин, четырехстопному ямбу, помещает свое Безумие, как и Пушкин своего Пророка, в пустыню». Последняя точка зрения весьма состоятельна. Нам же думается, что стихотворение наряду с пушкинскими ассоциациями имеет более глубокий – философский смысл. Безумие (сумасшествие) – безрассудство, полная утрата разумности в действиях, в поведении. У Тютчева Б(б?)езумье (претендующему на тотальность олицетворенному Безумию подстать прописная буква в начале его собственного имени) имеет конкретный портретный облик: «Оно стеклянными очами», «С довольством тайным на челе». Достаточно интересна динамика движений этого существа: зарывается в «пламенные пески», «чего-то ищет в облаках», «то вспрянет вдруг и, чутким ухом / Припав к растреснутой земле, / Чему-то внемлет…». Мы видим, что даже окружающий это «жалкое» Б(б?)езумие мир ирреален: «земля обгорелая», «как дым, небесный свод», «пламенные пески», «струй кипенье». Наши глаза – врата в мир Божий. У существа глаза «стеклянные», ему не нужно видеть; мир, в котором оно обитает, требует «жадного слуха». Высшая цель существования в этом не требующем видения мире – «довольство тайное на челе». Небо в данном случае закрыто, хотя «стеклянные очи» что-то «ищут в облаках». Безумие приковано к земле, пытаясь услышать биение ее сердца – «ток подземных вод». В поэтическом пространстве данного стихотворения чуда не случается, слово «мнит» говорит о том, что мир, в котором заключено это существо, сужен до полоски горизонта, «где с землею обгорелой» слился «небесный свод». Пространство не расширяется, так как сила стремления к небу («чего-то ищет в облаках») уравновешивается силой тяготения к земле («припав к растреснутой земле, / Чему-то внемлет…). В результате – ноль. Не потому ли Б(б?)езумье «жалкое»? (Китайский здравый смысл, например, «признавал человека, свободного от всех социальных связей (не сына, не отца, не чиновника и не крестьянина), только как существо ни на что не годное, калеку или безумца. Свобода, отброшенная разумом, отвечала ему тем же: отбрасывала разум, утверждала себя как абсурд, как юродство». В 1835 году Тютчев написал стихотворение «Вечер мглистый и ненастный…», где безумие вновь преследует поэта в виде «ужасного смеха».

Вечер мглистый и ненастный…

Чу, не жаворонка ль глас?..

Ты ли, утра гость прекрасный,

В этот поздний, мертвый час?..

Гибкий, резвый, звучно-ясный,

В этот мертвый, поздний час…

Как безумья смех ужасный,

Он всю душу мне потряс!..
Каждая стока проникнута испугом. Наличие знаков умолчания (четыре в четырех предложениях!) передает страх лирического героя. Окружающая картина рецептируется нами через болезненное восприятие того, кто остался наедине с «ужасным смехом» «вечером мглистым и росистым». Потому вечер воспринимается как «поздний, мертвый час» и «мертвый, поздний час». Перестановка эпитетов местами как бы говорит о замкнутости, безвыходности ситуации для человека. Ясно одно – лирический герой боится безумия, оно заразительно. Безумие для поэта – это метафизическая смерть.

Тема безумия не раз еще будет затрагиваться Тютчевым, но лишь как ассоциации.

Теме жизни и смерти посвящено стихотворение «Успокоение» от 15 августа 1858 года:

Когда, что звали мы своим,

Навек от нас ушло

И. как под камнем гробовым,

Нам станет тяжело, -
Пойдем и бросим беглый взгляд

Туда, по склону вод,

Куда стремглав струи спешат,

Куда поток несет.
Одна другой наперерыв

Спешат-бегут струи

На чей-то роковой призыв,

Им слышимый вдали…
За ними тщетно мы следим –

Им не вернуться вспять…

Но чем мы долее глядим,

Тем легче нам дышать…
И слезы брызнули из глаз –

И видим мы сквозь слез,

Как все, волнуясь и клубясь,

Быстрее понеслось…
Душа впадает в забытье,

И чувствует она,

Что вот уносит и ее

Всесильная волна.
В название вынесено философское понятие «успокоение», отвлеченное существительное. В словаре С.И. Ожегова нет трактовки данного слова – только «успокоенность»: 1) Состояние спокойствия, успокоения, умиротворенности; 2) Утрата активности, беспечное спокойствие у того, кто достиг чего-либо». «Успокоение» и «успокоенность» различаются глубиной смыслового содержания: первое – ожидаемое, второе – уже случившееся. Текст стихотворения насыщен знаками умолчания – синонимами нерешительности, нерешенности, ожидания… Союзное слово «когда» несет на себе временную нагрузку. Это «когда» не имеет конкретной даты, может быть, момент, грань, точка, не имеющая точного человеческого знания о себе. От человека уходит близкое, что связывает его с собственной жизнью. Наступает период успокоения, вернее, его ожидание. Лирический герой ощущает себя «как под камнем гробовым». Речь, конечно, идет не о реальной тяжести, а образно-отвлеченной, то есть высшей степени безысходности, когда уже ничего, по мнению человека, нельзя исправить. «Камень гробовой» - символ конца. Поэт обобщает свою боль во вселенское «мы»: «звали мы», «нам станет», «мы следим», «мы… глядим», «нам дышать»… Собственно, стихотворение «Успокоение» - крик разума, реально осознающего короткую дистанцию человеческого пути, и крик души, инстинктивно подавленной, печальной, тревожащейся, разочарованной, одинокой, преодоленной той силой Рока, которому человеку нечего противопоставить, кроме «слез».

Вторая строфа представляет собой ирреальную зарисовку реки, но по своей глубинно экзистенциальной сути антропоморфной, так как «поток», «струи» – аквалогические символы креативной человеческой жизни (функционирующие у поэта как метафорическая ассоциация!). В этом стихотворении Тютчев уникально объединил, контаминировал в зримый природный образ потока сложную философскую категорию «жизнь человека». Бытие лирического героя во множестве «мы» находит свое продолжение в «потоке». У потока тоже есть предел, как у человеческой жизни, он ограничен сушей. Но лирический герой этого не видит – здесь происходит разрыв между разумом и ощущением.

Четвертая строфа, на первый взгляд, парадоксальна:

За ними тщетно мы следим –

Им не вернуться вспять…

Но чем мы долее глядим,

Тем легче нам дышать…
В чем же парадокс? С одной стороны, тщетность усилий, а с другой – облегчение от этой тщетности. Ответ на наш вопрос дают следующие строки:

И слезы брызнули из глаз –

И видим мы сквозь слез…
«Слезы» утешают душу, даруя ей покой, «забытье». «Блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Матфей, 5 : 4). Образ «всесильной волны» – явственный символ Божественной силы.

Если подвести итог сказанному, то Тютчев понимает переход от жизни к смерти следующим образом: 1) Человек проходит внутри себя путь осознания (себя-знания) через связь с окружением (это то, «что звали мы своим»); 2) Период безвременья, когда человек отошел от того, что связывало его с реальностью. Именно в этой точке осознается конец земной жизни; 3) Собственно итог бытия – забытье.

14 октября 1867 года Тютчев пишет стихотворение «Как ни тяжел последний час…»:

Как ни тяжел последний час –

Та непонятная для нас

Истома смертного страданья, -

Но для души еще страшней

Следить, как вымирают в ней

Все лучшие воспоминанья…
История данного поэтического текста интересна. «Дочь П.И. Капниста, сослуживца Тютчева по цензурному ведомству, публикуя стихотворение, предпослала ему следующие строки: «…14 октября 1867 г. произошло заседание совета Главного управления по делам печати, на котором присутствовал поэт Ф.И. Тютчев, бывший тогда одним из членов совета. От внимания Капниста не ушло, что Тютчев во время заседания был рассеян и что-то рисовал или писал карандашом на листе бумаги, лежавшей перед ним на столе. После заседания он ушел в раздумии, оставив бумагу. Капнист бросил на нее взгляд и заметил, что вместо канцелярских дел там написано несколько стихов. Он, конечно, взял и сохранил на память о любимом им поэте следующие строки».

Стихотворение выполнено словно легким мазком кисти художника-импрессиониста. Контуры мыслей лишь намечены: «истома смертного страданья» и «лучшие воспоминанья». И то, и другое неизвестное, таинственное. Поэт проживает ощущения «последнего часа». В самом понятии конца уже заключена фатальная обреченность, а у Тютчева «последний час» окрашен «истомой», чувством приятной расслабленности. Для поэта предел физический более приятен, чем предел духовный:

Но для души страшней

Следить, как вымирают в ней

Все лучшие воспоминанья…

Сочинительный союз «но» и наречие «еще» усиливают тяжелый акцент на смерти души, потому оправдан и понятен оксюморон «истома смертного страданья». Стихотворение динамично, но это не динамика жизни, а движение мысли поэта.


asdfghjklzxcvbnmqwertyuiopasdfghjklzxcvbnmqwertyuiopasdfghjklzxcvbnmqwertyuiopasdfghjklzxcvbnmqwertyuiopasdfghjklzxcvbnmqwertyuiopasdfghjklzxcvbnmqwertyuiopasdfghjklzxcvbnmqwertyuiopasdfghjklzxcvbnmqwwertyuiopasdfghjklzxcvbnmqwertyuiopasdfghjklzxcvbnmqwertyuiopasdfghjklzxcvbnmqwertyuiopasdfghjklzxcvbnm






1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

Уроки по творчеству iconПраздник книги «Чтение – лучшее учение» Цели
Мы поговорим о роли книг в нашей жизни, о пользе чтения. «Пусть слово живое твой разум и душу разбудит, введёт тебя в мир красоты»....
Уроки по творчеству iconУчитель: околелова ольга ивановна категория
Адресация: уроки литературного чтения; интегрированные уроки литературного чтения и русского языка;уроки литературного чтения и изобразительного...
Уроки по творчеству iconУроки. Бинарный урок
Широкие возможности для интеграции учебных дисциплин предоставляют бинарные уроки
Уроки по творчеству iconУроки. Бинарный урок
Широкие возможности для интеграции учебных дисциплин предоставляют бинарные уроки
Уроки по творчеству iconСпасского муниципального района республики татарстан
К. Чуковского «Федорино горе», «Мой до дыр», «Айболит». Знакомство с книгами Г. Зайцева «Уроки Айболита», «Уроки Мойдодыра»
Уроки по творчеству iconЭлективный курс по литературе тема: «Поэзия, ставшая подвигом»
Основные формы организации учебных занятий: лекции, практические занятия, уроки-конференции, интегрированные уроки
Уроки по творчеству iconУроки, 1 класс. Тип урока
Учебник: Р. Н. Бунеев, Е. В. Бунеева, О. В. Пронина. Русский язык (первые уроки), 1 класс
Уроки по творчеству iconУроки истории и английского, уроки литературы и английского и др
Инновационные педагогические технологии в профессиональной педагогической деятельности
Уроки по творчеству iconУроки Владимира Высоцкого
Цель: Помочь восьмиклассникам разобраться в творчестве известного поэта, композитора, исполнителя, актера Владимира Высоцкого и вывести...
Уроки по творчеству iconВсероссийский интернет-конкурс педагогического творчества 2013 2014...
Здравствуйте дорогие друзья! Сегодня наша гостиная посвящена жизни и творчеству великого русского музыканта и композитора
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
shkolnie.ru
Главная страница